30 апреля, когда началась защита Шахта, он сыграл на этих американских опасениях. Он показал, что не видел никаких преступных намерений в программе НСДАП и возглавил Министерство экономики в 1934 году в надежде оказать умиротворяющее влияние на политику. Далее, он утверждал, что выступал за перевооружение только до уровня паритета с другими странами – и был уволен с поста президента Рейхсбанка в 1939 году из-за того, что пытался «нажать на тормоза»[1031]. Затем он попытался переложить вину за возвышение Гитлера на западные державы и их политику репараций после Первой мировой войны. Он заявил, что с 1935 по 1938 год западные государственные деятели выказывали нацистской элите уважение, из-за которого стало трудно убедить немецкий народ в подлинности намерений Гитлера. И Джексон, и Руденко заявили протест: речи Шахта не относятся к делу и затягивают процесс; судьи наконец-то согласились и запретили ему продолжать. Все-таки Шахт, прежде чем завершить, нанес еще несколько уколов Британии и Франции, заявив, что в Мюнхене Гитлер получил больше, чем рассчитывал, когда союзники поднесли ему Судеты «на серебряном блюде»[1032].

Джексон и Александров допросили Шахта, но без особого успеха. Перед Джексоном Шахт отрицал, что использовал свои связи в банковских кругах для поддержки агрессивных намерений Гитлера. Он был удовлетворен тем, что помог Германии перевооружиться, но сожалел о том, что Гитлер «не нашел этому иного применения»[1033]. Александров спросил Шахта о его ранних связях с руководителями НСДАП. Почему он договорился встретиться с Гитлером и Герингом в 1931 году? Разве он не понимал, что они собираются «завлечь его» в фашистское движение? Шахт сознался только в любопытстве; ему хотелось посмотреть, «что за люди» руководят нацистской партией. Советским обвинителям отчаянно хотелось доказать, что Шахт горячо поддерживал самые радикальные программы Гитлера, но у них не было убедительных документов. Александров показал запись из дневника Геббельса от ноября 1932 года, где Шахт назывался одним из «немногих людей», полностью согласных с позицией Гитлера. Он также зачитал письменные показания биографа Шахта (Франца Ретера) о том, что Шахт помог Гитлеру прийти к власти. Шахт заявил, что эти утверждения неверны. Александров спросил, зачем Шахт организовал встречу Гитлера с промышленниками в 1933 году. Лоуренс вмешался и напомнил Александрову, что посредническая роль Шахта достаточно хорошо установлена[1034].

3 мая, когда началась защита Функа, экономические вопросы оставались в центре внимания. Как в жизни, так и в суде Функ следовал по стопам Шахта: он занимал должности президента Рейхсбанка, министра экономики и главного уполномоченного по военной экономике в конце 1930-х годов[1035]. Как и многие другие подсудимые, Функ избрал стратегию утверждения своей незначительности – он доказывал, что не имел такого влияния, чтобы участвовать в «обсуждениях политических и военных вопросов». Когда Додд спросил, признает ли он себя виновным в преследовании евреев, Функ стал увиливать. Он признал «моральную вину» за трагедию евреев Германии, но отверг личную ответственность за любые конкретные «преступления против человечности»[1036]. Не добившись подлинного признания, Додд посвятил остальную часть допроса попытке доказать, что Функ сотрудничал с СС ради обогащения Германии. Он показал кинофильм, заснятый американскими военными во Франкфурте. Те обнаружили в хранилищах Рейхсбанка награбленную добычу: мешки, набитые бриллиантами, ювелирными изделиями, часами, оправами очков и зубным золотом. Затем Додд зачитал письменные показания Эмиля Пуля, бывшего помощника Функа по Рейхсбанку, об этом имуществе. По словам Пуля, Функ сказал ему, будто эти ценности конфискованы «на восточных оккупированных территориях», и посоветовал не задавать лишних вопросов. Функ ответил Додду решительным отрицанием[1037].