В самом деле, никто не ожидал, что Трибунал во имя правосудия позволит столько вольностей подсудимым. Джексон и Максуэлл-Файф беспокоились на начальном этапе, что подсудимые станут сутяжничать из-за причин войны, – но вовсе не предвидели сценария, при котором подсудимым разрешат ораторствовать неделями подряд, агрессивно отрицая свою вину и пытаясь подкопаться под обвинение. Никитченко был уверен, что судьи сообща постараются удержать процесс в рамках суда над преступлениями европейских стран Оси. Каждый новый день доказывал, насколько он ошибался.

Американское обвинение училось теперь на своих ошибках. Джексон и его помощники поняли, что подсудимые не позволяют собой управлять и пользуются любой возможностью произнести долгую речь, а потому постарались по крайней мере избегать открытых вопросов. Советским обвинителям было труднее, отчасти потому, что они следовали списку вопросов, заготовленному месяцами ранее. Хотя комиссия Вышинского изначально предполагала, что вопросы можно будет подстроить под ответы подсудимых, советские обвинители все время держались сценария; им не хватало опыта, им было трудно менять стратегию на лету, и они даже не были уверены, насколько далеко смогут зайти по новой линии допроса, не вызывая гнева Москвы. Горшенин не мог помочь. Он был обязан своей карьерой тому, что следовал партийной линии.

* * *

Пока в Нюрнберге неспешно продвигалась защита, Вышинский и Молотов отправились во Францию на совещание Комитета министров иностранных дел. В воскресенье 5 мая советский министр и его заместитель ужинали с госсекретарем США Джеймсом Бирнсом в советском консульстве в Париже – и неудивительно, что одной из тем разговора стал МВТ. Бирнс пожаловался на затяжку процесса и предложил закончить его поскорее. Вышинский согласился, что суд затягивается, и возложил вину на «слишком скрупулезного» Лоуренса. Лоуренс «требует, чтобы со всех сторон был изучен каждый волос на голове подсудимого, тогда как достаточно было бы изучить только голову»[1047].

Затем они перешли к вопросу о речи Черчилля, произнесенной в Фултоне двумя месяцами ранее. Молотов и Вышинский разругали ее, назвав «не чем иным, как призывом к новой войне», и спросили, почему она была произнесена в Соединенных Штатах. Бирнс заверил Вышинского, что Черчилль говорил лишь от своего имени, а не как член британского правительства и что ни сам Бирнс, ни Трумэн не были предварительно ознакомлены с этой речью. Молотова это не убедило; он обвинил Черчилля в том, что тот провозгласил «новую расовую теорию, теорию англосаксонского господства над миром». Спор быстро обострился. Молотов и Бирнс высказали резко различные точки зрения на американское и советское военное присутствие в других странах и обменялись обвинениями в экспансионизме[1048].