* * *
В четверг 20 августа Дворец юстиции ненадолго вновь оживился, как в первые дни процесса: на свидетельскую трибуну опять взошел Геринг. Трибунал позволил ему ответить на обвинение в причастности к медицинским экспериментам над заключенными в Дахау. Со скучающим незаинтересованным видом он признал, что учредил Научный совет Рейха для проведения научных исследований, «отвечающих потребностям войны». Но он отрицал, что участвовал в экспериментах над заключенными и что даже знал о них. Он отрицал также, что Гитлер наделил его какими-либо полномочиями по части планирования бактериологической войны, о которой упоминал генерал Шрайбер. Когда Максуэлл-Файф заявил, что такие исследования не могли проводиться без утверждения Герингом, тот с невероятной скромностью ответил, что был лишь декоративной фигурой[1284].
Возвращение Геринга, казалось, вновь оживило всю защиту. В следующие несколько дней защитники организаций представили новые документальные свидетельства с дополнительными обвинениями против СССР. Бём попытался приобщить к защите СА письменные показания немецкого политика Арнольда Рехберга, но Покровский объявил их очередной фашистской провокацией. Рехберг указывал, что в 1930-х годах в СА «проникли» более 20 тысяч коммунистов, за которыми стояла Москва, и именно они спровоцировали поворот СА к насилию. Покровский напомнил Трибуналу, что Рехберг – известный источник «антисоветских выдумок». Судьи поддержали Покровского[1285]. Маленькая стопка письменных показаний в защиту Генерального штаба и Верховного командования у Латернзера ставила еще бо́льшую проблему перед советским обвинением. В этих показаниях оспаривались документы Чрезвычайной государственной комиссии и утверждалось, что это якобы советские, а не немецкие войска грабили, громили и разрушали главные культурные и религиозные памятники в Ленинграде, Новгороде и других городах (в том числе усадьбу Льва Толстого в Ясной Поляне под Тулой). Руденко был захвачен врасплох и даже не попытался оспорить эти показания. Поэтому они вошли в протоколы суда и на десятилетия стали питать спекуляции о том, СССР или Германия виновны в этих разрушительных действиях[1286].
* * *
22 августа, когда защитники нацистских организаций начали произносить свои заключительные речи, на первый план в нюрнбергском зале суда снова вышел более общий вопрос коллективной вины. Адвокаты пытались снять с каждой организации как можно больше груза уголовной ответственности – и в то же время убеждали судей отвергнуть саму идею коллективной вины во имя блага послевоенной Европы. Серватиус напомнил суду, что Союзнический контрольный совет сделал «членство» в преступной организации наказуемым правонарушением. Осуждение одного лишь Руководящего состава НСДАП сделает преступниками больше 2 миллионов человек, провозгласил Серватиус, намеренно раздув численность. Он утверждал, что Трибуналу следует ограничить это постановление теми партийными руководителями, которые обладали наибольшей властью. Меркель применил аналогичный подход в своей заключительной речи о гестапо. Играя на опасениях западных судей, он предупредил, что объявление коллективной вины поколеблет во всем мире веру в то, что он назвал «фундаментальными правами человека»[1287]. Стратегически прибегая к языку Парижской мирной конференции и ООН, защита пыталась смешать карты обвинения – изобразить дело организаций нарушением прав немецкого народа.