Димка мог бы позвонить сам, расстелить свое безразмерное небезразличие перед Машкиной мамой. Ведь ему и вправду совсем не безразлично ее горе. И вовсе не из-за давящей вины. Димка видел утром руины чужой жизни. Руины в форме человека. Пока мир вокруг даже не сбавил обороты. Беда впервые так близко. Обычно о таком слышишь от безучастных дикторов в рамке говорящего ящика, видишь на фото людей с застывшими улыбками, но не узнаешь. Они жили где-то далеко, тех мест Димка чаще всего никогда и не видел, а значит, в их существовании можно сомневаться ровно так же, как в словах Ады. А сейчас все не запомнившиеся имена и смазавшиеся лица жесткими комками встают в горле, не давая поесть. Недавно и Ада, сидевшая где-то по соседству, в похожем кабинете, казалась далекой. Пока не ворвалась в Димкину жизнь, оглушив чудовищной честностью. Она жертвует другими, чтобы хоть ненадолго остаться собой. И Димка силится, но не может понять, как это работает.

– В общем, ничего нового я толком не узнала. Вечером Маше кто-то позвонил. – Роза пытается поймать картофельной палочкой солнечные блики, всматривается в ее сияющий кончик, старательно игнорируя две внимательные пары глаз. – Она сказала, что пойдет погулять с подругой. С подругой из школы, – уточняет Роза, отсекая ненужный вопрос, который Димка уже собирался с меткостью футболиста – о которой может только мечтать – отправить точно в ворота. – Взяла с собой мобильный, а тот позже, спустя пару часов, отрубился.

Она, конечно же, пробегается по детальному описанию примет – всех тех необходимых вещей, которые Димка мог бы узнать по висящей у школьной двери шпаргалке, если бы осмелился на нее глянуть. И не забывает добавить самое важное и совсем не обнадеживающее:

– Я хочу помочь. Но нужно подумать: как именно, Дим? Поэтому для начала давай разузнаем как можно больше и передадим информацию полиции и поисковому отряду.

Роза говорит мягко, как мама, не желающая травмировать ребенка о суровые жизненные правила. Видимо, он выглядит совсем жалко, раз даже она ведет себя до приторности ласково – хотя чаще прикладывает людей о ноздреватый бетон реальности. У Димки сводит зубы, а кожа на носу собирается баяновыми складками.

– И чем могу помочь я? – интересуется он, лишь бы не проигрывать по новой оперу «Это из-за меня» без какого-либо внятного сюжета: со временем это может наскучить даже очень терпеливым ценителям. И, стараясь придать вымученному аргументу весомости, добавляет: – Да и я хочу быть наконец причастным, а не стоять в стороне, как в прошлый раз… разы.

– Можешь подключить свои сверхспособности. – Тоха, конечно, шутит, но в глазах друзей Димка наверняка выглядит именно так: сбежавшим то ли из дурки, то ли – с «Битвы экстрасенсов», где не искал пропавшего человека, а скорее курлыкал вместе с Пахомом, стоя на одной ноге.

– Что, тоже почувствовал это? – спрашивает Роза вкрадчиво, наклонив голову, из-за чего ее серые глаза кажутся больше, становятся огромными грозовыми облаками, готовыми в любой момент загрохотать. – Будто все эти пропавшие дети, мимо плакатов которых ты ходил каждый день, теперь собрались вокруг тебя и осуждающе смотрят?

Спортивная Роза попадает точно в цель, в небольшое яблочко, в мякоти которого копошатся черные черви. Потревоженные, они начинают извиваться, напоминая: «Здесь сыро. Здесь темно. Здесь нам нравится». Потерянные дети и правда летают теперь за Димкой сложенными из плакатов бумажными самолетами, с застывшими лицами на крыльях. Шелестя, они падают к ногам, скользят вперед, чтобы с очередным порывом ветра подняться в воздух. Некоторые, всплывая в памяти слишком отчетливо, врезаются острым носом в проклятущих червей, и те шевелятся, вызывая под ребрами зуд.

– В нашем доме однажды пропала девочка. Давно-давно, мне тогда было, наверное, десять, – вспоминает Роза, тоже больше играя с едой, чем собираясь приступить к трапезе. Она дирижирует картофельной палочкой, и хор птиц, машин и листвы теперь будто и правда звучит ладно. – Искали всем подъездом, опрашивали во дворе. И нашли.

Лицо Розы сияет солнечным лучом, а от ее улыбки в груди вдруг возникает что-то еще, теплое, разгоняющее темную сырость и усмиряющее клубок червей.

– Живую нашли, – добавляет она, и на каждый чертов слог отзывается ударом сердце. – Мы тогда чуть самосуд не устроили: ее увел один из соседей, представляешь? Можно вот так каждый день видеть человека, здороваться с ним, угощать пирожками и не понимать, что он конченый. Когда его забирали менты, я не удержалась и кинула ему в висок туфлю – кстати, попала – и выругалась всеми теми словами, которым научил меня папа.

Хорошую Розу учат плохому дома, в теплом семейном кругу, видимо, чтобы не было соблазна примкнуть к несуществующим подъездным наркоманам, которые только и ждут, когда зазевавшийся школьник подойдет слишком близко. Так, папа научил Розу ругаться и – втайне от мамы, естественно – водить машину. Так, мама научила Розу разбираться в вине и наслаждаться им с таким видом, будто Роза успела понять, как работает этот ваш смысл жизни, и найти в нем с десяток противоречий.

– Иногда кажется, что ты маленький, десятилетний. Ну что ты сделаешь, когда кто-то потерялся? Но даже самая крохотная догадка может помочь. Самый крохотный свидетель – если его захотят слушать – может указать верное направление.

Да, они вряд ли найдут Машку сами, хотя жизнь порой любит писать недостоверные сценарии, в которых проблемы решают или школьники, или кошка, или случай. О таком не расскажешь знакомым, не услышав в ответ ядовитые «так мы и купились»-смешки. Но они – и Димка, и Роза, и Тоха – могут найти достаточно втоптанных в землю хлебных крошек, ведущих прямиком к пряничному домику ведьмы.

– Да. – Роза распаляется, мелодия, которую она извлекает картофельной палочкой, становится яростнее: машины сигналят, пытаясь переорать друг друга, птицы захлебываются трелями. – На нас могут смотреть сверху вниз. И будут. Но мы добьемся своего. В конце концов… у нас есть Тоха! – В довершение она скармливает картошку ему, и он довольно жмурится, даже не пытаясь завязать спор.

Не хватает только аплодисментов – и Димка шлепает один ярус бургера на другой с негромким сухим хлопком. Теперь он тоже думает, что они смогут – смогут хоть что-то, – а он заодно докажет, самому себе докажет: он способен защищать, вне Игры, без огромного, почти двухметрового молота. В обычной жизни, которая для него пока еще слишком велика. Димка тонет в ней – в чужих советах, в оценках, не говорящих о нем ничего. Среди взрослых, не всегда желающих слушать ребенка, стать героем сложнее, даже если подрастешь достаточно. Зато победы – судя по жесткому голосу Розы, вбивающему в голову правильные мысли, – весомее.

– Выходит, надо звонить подругам? – предполагает Тоха, оттирая масляные руки салфеткой, которая оставляет на ладонях едва заметный белый пух.

– Какое звонить, Тош? – Роза выбирает именно это обращение, намеренно пытаясь подчеркнуть то, как сильно он тупит. – Сейчас уроки идут. А мы, как ты помнишь, бессовестно свалили с них.

– Ну, если уж по правде, бессовестно свалил тут только я, – встревает он, приподнимая плечи с видом «Какая жалость. А впрочем, нет». – А ты, перемать Тереза, отправилась спасать нашего тщедушного друга.

– Твой словарный запас определенно пополнился, – замечает Димка, наконец принимаясь за остывшую еду.

Геройства не совершаются на пустой желудок. Он же не хочет, чтобы друзья тащили его, завалившегося в обморок, в ближайшую больницу. Или еще хуже – в руки мамы, тумблер настроения которой переключается сам собой. Неизвестно, как она встретит Димку – удушающими объятиями или гремящими возгласами недовольства.

– Ой, да завались. Роз, так что делаем? Ждем окончания уроков? – Тоха улыбается как-то необычно, когда Роза скармливает ему очередную картофельную палочку, слегка коснувшись костяшкой пальца его щеки. Смущается, это точно. Что уж там, даже Димка соскакивает с нужной мысли, глядя на эти неожиданные нежности.

Кухня тонет в совсем не гнетущей тишине, а они трое застывают, каждый на своем месте. Первой отмирает Роза: осторожно заправляет за ухо белокурый завиток и, сцапав оставленный стакан, болтает дрейфующий внутри лед, а тот стукается о плотные бумажные борта. Роза делает пару глотков через трубочку, проводит пальцем по нижней губе и заговаривает, раскалывая затянувшееся молчание. И правда, которую она щедро сыплет на стол, к картошке, крошкам и недоеденному бургеру, звучит отрезвляюще неприятно.

Машка родилась в обманчиво хорошей семье. Там папа не любил маму и довольно быстро пропал, оставив в напоминание лишь крошечные алименты, поэтому вся мамина любовь доставалась единственному ребенку. Как, впрочем, и вся мамина строгость. Трясущаяся женщина в школьном коридоре, взрослая Машкина копия, так боялась вырастить дочь неправильно, что порой устанавливала слишком жесткие, негнущиеся порядки – их Машка то и дело пыталась сломать своим характером.

«Если растолстеешь, тебя никто не полюбит», – со знанием дела говорила Машкина мама. И Машка стремительно выгоняла из себя школьные обеды, надавливая на язык двумя пальцами.

«Юбка слишком короткая – что о тебе подумают?» – напирала носящая исключительно костюмы Машкина мама. И Машка застегивалась – под подбородок, а юбкам предпочитала брюки с идеальными стрелками.