Наверняка ей кажется, будто Димка попросту уйдет, оставив ее беззащитной. Бездраконовой. Принцессой монстров, которую рассерженные слуги любой ценой попытаются свергнуть. А сделать это довольно просто, когда принцесса – Димке всего по пояс ростом, с маленькими ладошками и смешными зверятами на одежде. Она не умеет пока противостоять хищникам. Но неужели у Игры, ищущей лазейки в реальный, полностью лишенный магии мир, нет своих брешей? Или же она так старательно прячет их?

– Я занята, – ворчит Таська, пытаясь выкрасть из чрева холодильника тяжелую сковородку.

Уронит же, старательно показывая самостоятельность. И Димка перехватывает – помогает удержать, сжимает руку крепко-крепко. Даже, наверное, чуточку больно, потому что Таська начинает издавать звуки закипающего чайника.

– Я что-нибудь придумаю, – примирительно говорит он, пока в голове игрушечная обезьянка старательно отбивает мозги цимбалами. Там нет ни единой нужной мысли.

– Не придумаешь, – отрезает Таська, рывком убирая сковородку обратно под недовольный писк уж слишком долго открытого холодильника.

Таська спрыгивает со стула – босыми ногами на гладкий ламинат – и уносится, неуклюже переваливаясь, в комнату. Димка чувствует всю неподъемность ее обиды, всю нерешаемость проблемы. И сердится – на себя, за то, что даже не может ничего пообещать. Ведь не выполнит. Убежденность в безопасности пододеяльного укрытия схлынула, оставив лишь песок и неприглядную правду. Игре нужны две вещи: хлеб и зрелища. И поначалу казалось, будто она, беспалая и бестелесная, не сможет добраться до ярких огоньков чужих жизней. Но она умеет жертвовать малым – плюшевыми крошечками, не сделавшими ничего дурного, – лишь бы продемонстрировать: она и сама способна добывать себе хлеб. А вот со зрелищами сложнее.

В комнате Димка находит гнездо – неаккуратное, похожее на голубиное, сделанное второпях. В нем – угрюмая Таська, челка которой бросает густую тень на глаза, и неизменные молчаливые крошечки, пока еще просто лежащие полукругом. Вся поза ее – предостережение: «Не влезай. Не убьет. Но заплачет и стукнет». Но Димка готов и к этому. Он усаживается рядом, получает самый безобидный из возможных ударов чуть выше колена и полный отчаяния взгляд.

– Не придумаешь, – повторяет Таська, уже тише, обреченнее. И тут же тянет ладошку – погладить ушибленное место. Удивительно, как она держится, даже слезы на ее длинных ресницах дрожат, но не бегут наперегонки по раскрасневшимся щекам. – Потому что скоро перестанешь видеть. И верить. Все взрослые не верят в то, чего не видят.

– Тась. – Димка едва удерживается, чтобы не назвать сестру чуть иначе, более мягко и ласково, как делает мама, когда собирается что-то ей объяснить. Имя Тасечка звенит весенней капелью и будто пытается проникнуть под кожу – вот только от Димки звучало бы неестественно. Будто вместо утешения он ищет способ сообщить плохие новости. – Не все взрослые такие. Вон, посмотри на нашего папу. Он, может, не самый внимательный человек, но окружает себя сказками, ему явно не хватает их в обычной жизни. Он не верит в Игру, да, и при этом не мешает верить нам.

Выходов из Игры всего два. Первый и самый непростой: погибнуть дважды – как игрок и как монстр. План – говно, если выражаться понятным языком. Потому что времени подхватить бывшего монстра может быть не так много. Но оно есть. Особенно если знаешь, где искать треснутое, но пока еще не сломавшееся до конца существо, которое теперь – и не герой, и не чудовище.

И второй – выдержать все испытания и наскучить гостеприимной Игре, которая выпустит тебя победителем с плашкой «Самому старательному и скучному». Тогда, наконец выиграв, ты получишь награду, чтобы приключение не казалось пустой тратой лет. Ты не просто закроешь дверь в сказку с чувством собственного над ней превосходства, но и обрастешь самой крепкой броней – от людей.

– Да и как я смогу забыть… – начинает Димка и тут же останавливает себя: о том, что их ждет дальше, он не знает ничего.

– Просто, – отвечает Таська, кулаками натирая и без того красные глаза. – Никто не говорит об Игре. Никто.

И правда. Впервые Димка услышал об Игре, лишь когда сам ухнул в нее следом за не ищущей, но находящей приключения Таськой. И он более чем уверен, что не найдет больше ничьих свидетельств, а если вдруг удумает утомлять поисковики слишком детальными запросами, его непременно заставят замолчать. Главное правило Игры – почти как в «Бойцовском клубе» Паланика: не болтай – и тебя ни за что не свергнут с пьедестала. Второе же правило скорее роднит Игру с котом: корми вовремя, в противном случае шерстяной засранец доберется до всего, что тебе дорого, даже если оно лежит на самых верхних полках.

– Потому что ее забывают. Как плохие сны. Или вынести мусор, – печально добавляет Таська.

Да, люди склонны забывать. Газлайтить самих себя. А накинуть памяти с десяток дополнительных терабайт, на которых уместилось бы все, пока еще попросту нереально. Да, может, за этим и впрямь кроется волшебство. А может, банальный человеческий фактор. Семья. Работа. То, что важно здесь и сейчас. Но что-то – здравый смысл? – подсказывает: Игра не стирается из воспоминаний полностью. Ее отголоски звучат под разными именами. Образы хранятся в разных историях. Везде – ее следы, просто кажущиеся фантазией, местами жестокой. Или не очень адекватной. Димка когда-нибудь поищет. Доберется.

Если не забудет сам.

– Потому что герой больше не хочет быть героем, – продолжает Таськины размышления Димка. – В то время как монстры подчас остаются монстрами до конца жизни.

– Агась, – выдыхает сестра и подгребает крошечек к себе, сейчас ей как никогда нужны их мягкая плюшевость и тепло.

Димка придвигается ближе, широко раскинув руки, ждет, когда Таська с ее зверинцем рухнут на него кульком, и сцепляет ладони у нее на спине в крепкий замок.

– Тогда я научу тебя сражаться, – говорит Димка, понимая, что, скорее всего, услышит капризное, но такое ожидаемое «Не хочу».

Таська учится, хоть и медленнее прочих детей. Но ей наверняка страшно отпускать своего дракона. Как и дракону страшно отпускать ее. Вот только иного выбора нет. По крайней мере близорукий Димка его не замечает, а спросить совета не у кого. Напарник, верный и единственный, сейчас прячет лицо в его толстовке и шмыгает носом.

– Но не сейчас, – сдается Димка, поставив подбородок на Таськину пахнущую яблоками макушку.

Ведь время легкоатлетом несется вперед, к заветным шестнадцати. Никогда раньше числа не вызывали в Димке столько отторжения, а эта дата явно обязывает отдавать все долги, притом в кратчайшие сроки. Еще недавно невидимая черта маячит вдалеке упавшим фонарным столбом, рассы́павшим вокруг себя острые осколки лампы. И с каждым мгновением он все ближе. Вот бы не споткнуться, а лучше – и вовсе убрать с дороги, чтобы не ранил осколками босые ноги. А главное – не помешал бы другим, тем, кто шагнет следом за Димкой в день, изрисованный в календаре распустившимися цветами, за которыми – лишь серая обыденность.

Димка постарается. Прежде всего остаться хорошим братом. И передать Таське хотя бы часть того, что знает сам. А еще – будет готов ловить ее, в любой момент. И теперь он уверен: ему, пускай и несущему абсолютную чушь, поверят, помогут. Не только мама и папа. Но Тоха, Роза. Черт, даже Святослав!

* * *

Пятница подкрадывается неожиданной, незваной гостьей, растревожив и без того почти не спавшего Димку. Он со всей бережностью человека, знающего, что такое тайм-менеджмент, пытался до рассвета уместить все дела в оставшиеся календарные клетки, но то ли дела непомерно разъелись, то ли клетки были от этой затеи не в восторге. Поэтому, быстро затолкав в себя завтрак – и толком не рассмотрев, что тот из себя представлял, – Димка в дымовой завесе мрачных мыслей направляется в школу.

Просить помощи у Розы и Тохи он пока не хочет: старается справиться сам любыми силами, пускай и верит в безграничное терпение друзей. К тому же им не расскажешь, что учишь младшую сестру стрелять из зонта по вполне себе существующим монстрам: Игра живенько зашьет рот. Верхняя губа в напоминание отзывается болью, прося не повторять ошибок.

Игра и так недовольна им. Даже сейчас Димке кажется, будто безветренное яркое утро смотрит на него сотнями глаз – человечьих, птичьих, звериных. Идущие навстречу взрослые почти одновременно поворачивают головы. Коты, нежащиеся на машинах, не спускают с него внимательных, уж слишком осмысленных взглядов. Не хватает только младенцев, но, видимо, их разобрали сценаристы фильмов ужасов – кто-то же должен ползать по потолкам, неразборчиво разговаривая прокуренными мужскими голосами.

Весь Димкин путь до школы – десять минут быстрым шагом. Но кажется, будто он в метро в час пик пробирается к эскалатору, а человеческих голов и тел все больше, они липнут друг к другу теснее, не давая пробиться вперед. Уже подходя к школе, Димка хочет вытянуть руку вверх, крикнуть в голос, лишь бы его пропустили к двум красным столбцам, за которыми – финиш. И откуда так много взрослых, целенаправленно бредущих к красногрудому храму знаний? И только прорвавшись сквозь них – толпа почти раздавила его собой, – Димка оборачивается. И не видит никого. Но тело болит, убеждая в реальности происходящего. Просто реальность эта коснулась исключительно Димки, перемолола, выплюнула – после чего успокоилась.