– Наверное, видел где-то, – ответил он рассеянно.

– А почему сидит на утесе?

– Прилетела туда, – ответил он в той же манере.

Тогда весь мир посмотрел на все скалы и мысленно стал переносить на них птицу. А потом по всему миру стали появляться высокие утесы, и на каждом из них – крошечная, похожая то ли на каплю, то ли на бабочку, то ли на цветок, птица. Держится еле-еле, так, что может сорваться от одного только взгляда, но не срывается. Не сорвется. Цепкая и крепкая, меньше самой маленькой, птица, которую никто бы не заметил, если бы не Свами, увидевший ее и запечатлевший взмахом кисти, и если бы мир не был сценой.

Так начинается игра. Птица и утес. Высокий утес. Крошечная птица. Утес, намеревающийся рухнуть, птаха, похожая на бабочку. Что же сейчас будет? Ох, что же, ах-ох? Камень упадет. Птица умрет. Пет-нет-нет. Камень поднимется, птица вздохнет, поймает рыбу. Камень растает, птица поплывет. О-го-го!

Свами, а почему бы не нарисовать потом воду и рыбу? Нарисовал.

Однажды он встал с мыслью: «А не взять ли сегодня другой цвет?» Разложил холст на полу – здорово, если здесь разольется вода и поплывет птица. Поднял тюбик с краской. «Какой выдавить: кобальтово-синий или красный, в который красят почтовые ящики?» На руке было пять пальцев, как это обычно и бывает. И они были привыкшие выдавливать краски. Но он, Свами, не машина. Человек, хоть и Свами. Пальцы, а не кнопки, которые всегда настроены на одну скорость и давление. И выдавилось слишком много.