– Поначалу болезнь отступила, и все было хорошо – я тогда провела с вами чудесную неделю в Нью-Йорке; но потом она вернулась, а у тебя появился Эш и куча новых забот.
– Так когда ты узнала, что болезнь вернулась?
– Вскоре после рождения Эша. И решила не продолжать лечение.
– Но почему? Я не понимаю…
– Не хотела проходить через все это снова, когда нет никакой гарантии на успех. Я уже старая, Стиви…
– …и достаточно пожила? Что за бред! Ты нужна мне, мама! Как и всем нам!
Не помню, чем закончился тот страшный разговор; помню только, как сидела на диване, хватая воздух ртом, и Эш вдруг удивленно посмотрел на меня из своего кресла-качалки – мол, что стряслось? – а потом протянул ко мне ручки. И в голове вертелось всего одно слово: нет, нет, нет!
Когда я пакую вещи, чтобы ехать к маме, звонит Ребекка.
– Ты знала? – спрашиваю я, и на другом конце трубки повисает пауза.
– Да, – отвечает она наконец.
– Когда она тебе сказала?
– Когда ей поставили диагноз. Просто я была здесь, а вы с Джесс – далеко. Она не хотела вас тревожить.
Тоже мне святоша! Прямо Флоренс Найтингейл[48]. Встряхнуть бы ее сейчас хорошенько!
– В таком случае
На следующее утро Ребекка встречает меня на станции, и мы едем до фермы в полном молчании. Поворачиваем во двор и видим папу, выходящего из дома.
– Ты правда думаешь, что я специально ничего вам не рассказывала? – говорит она, выключив зажигание. – Что хотела разбираться со всем этим сама? Мне не оставили выбора! Я должна была уважать ее желания.
– Они всегда относились к тебе по-особому, – бросаю я.