Когда мама умирает, мы все находимся рядом. Сидим на деревянных стульях вокруг ее латунной кровати, а медсестра из хосписа тактично маячит на заднем плане, то и дело приближаясь, чтобы вколоть морфий или поправить подушки. Она уверяет, что мама нас слышит и что нам стоит попрощаться – ведь скоро ей предстоит отправиться в лучший мир, совсем одной.
И в то же время нас здесь нет, мы просто не можем быть здесь, потому что все это какая-то бессмыслица, я отказываюсь верить в реальность происходящего. Мне кажется, что я смотрю на маму – и на всех нас, обступивших ее кровать, – откуда-то сверху, со стороны плетеного абажура, свисающего с потолочной розетки. Я не понимаю, почему мы сидим молча, вместо того чтобы трясти ее за плечи, пока она не очнется, и кричать:
Но я не произношу ни слова – хочу, но не могу. А когда медсестра говорит: «Пора», беру маму за руку, и ее ладонь холодная, потому что жизнь уже уходит из нее, незримая кровь вытекает из худеньких пальцев, собираясь в лужу на постели; папа держит ее за другую руку; Ребекка гладит мамины волосы – белые, жесткие и кудрявые; Джесс, которая сидит рядом со мной, неотрывно смотрит на выцветшее лоскутное одеяло, покрывающее неподвижное тело, – на узор из бежевых, коричневых, голубых и розовых веточек, звезд и полосок; а из полуоткрытого окна в комнату проникают лучи послеполуденного солнца и голоса двоюродных сестер Эша, играющих с ним на лужайке у дома. Мы позволяем этому случиться.
На мгновение желтые занавески слегка вздымаются, словно давая ей пройти, и в следующее мгновение нам говорят, что ее больше нет.
Мамино лицо вдруг расслабляется, будто по нему провели невидимым утюгом, разглаживая боль, стирая жизнь; возвращая ей моложавый вид. Я вспоминаю, что она сказала мне накануне: «Ты – радость, которую я не заслужила». Потом ее губы чуть приоткрылись, словно она собиралась что-то добавить, – и вскоре сомкнулись вновь.
Пятьдесят
– Сколько ты уже здесь? Четыре с половиной года? – спросил Нейтан. – Приличный срок.
– Восьмая часть моей жизни.
– И чего же ты достигла за это время?
– Ну и вопросики у тебя, Нейтан! Друг называется!
Я отхлебнула свой американо и протерла запотевшее стекло. В парке Томпкинс-сквер уже начали распускаться тюльпаны, хотя грязный, слежавшийся снег упрямо жался к обочинам тротуаров, а прогноз предвещал очередной буран.
– Как выясняется, достижений у тебя немало, – продолжил Нейтан, запустив руку в свою густую шевелюру. – К примеру, офигенная коллекция обуви.