Тина кивает, широко улыбается, глаза блестят. Она резко дергает, откалывает ноготь, дикая боль пронзает палец, хочется завыть, но в этот момент Виктор обходит барную стойку и начинает целовать Тину. Он отодвигает тарелки, бокалы и сажает ее на длинный высокий стол. Тина подставляет ему шею и поворачивает голову в сторону, где лежит грязная посуда. Оттуда на нее смотрят пустые глазницы маски кицунэ.

Глава 15

Глава 15

Аля

– Думаешь, ты тоже можешь колдовать? – прошептал Матвей.

Я громко захохотала. Смех эхом разлетелся по сосновому бору. Тропинка была усыпана рыжими иголками, они ломались с приятным хрустом под нашими кроссовками.

– Тише ты. – Матвей тоже засмеялся, прикрыл мне рот теплой ладонью, а потом обнял за плечи и поцеловал в щеку.

– Прости! Ты так смешно это спросил. Страшно тебе стало? – спросила я, беря его за руку.

– А тебе нет? Неприятно, знаешь ли, после такого было одному среди ночи по реке грести. Ночь светлая, это да, светло почти как днем. И все равно жутко, есть что-то неприятное в светлой ночи. Это как-то неестественно. В Питере они однозначно темнее. В общем, плыву я на лодке, вспоминаю тебя в реке, твои руки над поверхностью. Смотрю на воду впереди, и все время кажется, что там твои руки хватаются за воздух. Появляются из воды сначала в одном месте, потом в другом. Подплываю ближе, а там, конечно, ничего нет. Игра волны и света. Или коряги.

– Мои руки были всю ночь при мне.

– Это хорошо, а то я было подумал, что ты забыла их в реке. – Матвей улыбнулся. – В общем, кое-как доплыл. Потом шел по Суре, там никого. Гробовая тишина. И храм еще этот в самом конце села стоит, весь в лесах, без куполов. Серый, как ночь.

– Короче, натерпелись мы.

– Не то слово. А теперь ты, значит, думаешь, что могла бы заговоры читать, как твоя бабушка?

– Не знаю. Как вспомню Антонину, так мурашки бегут. Но с другой стороны, а если я правда могла бы заговоры читать? И помогла бы Антонине?

– А ты бы хотела попробовать?

– Честно говоря, я боюсь.

– Что не получится?

– Наоборот. Что получится.

– Мне кажется, так просто, ничего не получится. Надо жить в деревне и верить во все это.

– А ты сам не стал верить в колдовство, когда мы Антонину вчера увидели? В то, что есть какая-то нечистая сила?

– Пока что я это осмысляю. Я и так никогда не отрицал, что есть что-то странное в мире. Особенно в таких местах. Хочется назвать их Богом забытыми, но храм-то реставрируется. Да и вообще. Тут такая красота. Бог точно не забыл про них.

– А в Бога ты веришь?

– Скорее нет, чем да. А ты?

– Скорее да, чем нет. Меня, кстати, в детстве крестили тут, на Пинеге.

– А меня не крестили. У нашей семьи сложные отношения с Церковью. Мой дед в советское время иконы перепродавал за границу как антиквариат, прикинь. Скупал их дешево вот в таких деревнях, как Сура, Лавела. Иногда они приходили в храмы под видом реставраторов, иногда к старикам прямо домой наведывались. Потом в Европу вывозили для коллекционеров русской иконописи.

– Так все-таки поэтому ты занялся монументальной живописью? Почему не рассказал тогда?

– Скорее, как я и говорил раньше, это больше связано с отцом. Но история деда занятная, особенно сейчас, когда я, его внук, реально работаю над реставрацией храма. А не рассказал, потому что это незаконно было. Ну и просто подло.

Я обернулась – позади смыкался лес. Если бы не кусты, из-за редких сосен можно было бы разглядеть деревню Осаново, через которую мы прошли, чтобы добраться до бора с языческими идолами. Осаново – деревня мертвых, где больше никто не живет.

– Ты запоминаешь, откуда мы пришли? – спросила я Матвея.

– Не совсем. Но конфеты кидаю.

Конфеты в ярких обертках вручила нам бабушка Тая. Она посоветовала рассыпать их по пути, чтобы легко найти выход из леса. Обычно в таких случаях повязывают ленточки на ветки, но у сосен они растут слишком высоко. Все конфеты нам было велено подобрать на обратном пути.

Матвей пришел, когда мы с бабушкой Таей мыли посуду после завтрака. Горячие блины, сметана, варенье, свежие ягоды, сгущенка, крепкий чай. Бабушка Тая несколько раз всплеснула руками, расстраиваясь, что мы только все убрали, а блины уже совсем остыли. Матвей заверял ее, что хорошо поел, но бабушка Тая уже ставила чайник, заново разогревала сковородку. Мы снова сели за стол. Я молча слушала, как они обсуждают Суру, наблюдала, как Матвей съедает пятый по счету блин, потом шестой, тянется за седьмым, но стесняется взять, ведь говорил, что не голоден. Это было очень мило, и считала я из любопытства.

Потом мы думали, куда бы пойти погулять, хотели посмотреть что-то интересное, и я спросила бабушку Таю, где именно находятся те идолы.

– Лучше бы вам туда не соваться, ребятушки. Знаете, говорят еще, что на том месте целый народ себя убил, когда новгородцы-то пришли. Не очень хорошо туда ходить.

– Мы только посмотреть, бабушка.

– Таисья Степановна, хочется такое своими глазами увидеть. Никогда не был на языческом капище.

– Да, я тоже, – сказала я.

– Матвей, смотри у меня. Внучку тебе доверяю.

– Я буду беречь ее, Таисья Степановна.

– И себя береги. Сильно не бродите, недалеко эта поляна. Заблудиться сложно, бор небольшой, но там иногда водит, будто кто за руку берет и путает тебя, забываешь, откуда пришел и куда идти. Но раз вы вдвоем, то такого не случится. Главное, не разделяйтесь, – бабушка Тая вздохнула. – Может, с вами мне пойти? Боюсь я за вас.

– Бабушка, все хорошо будет, отдыхай.

– Не вернетесь к ужину, пойду вас искать.

– Все будет хорошо, Таисья Степановна, мы только посмотреть.

– Конфеты возьмите, по пути своему рассыпайте, чтоб вернуться. Только потом все соберите, – бабушка Тая грустно посмотрела на нас. – Лучше бы просто по берегу погуляли, искупались, хорошо ведь на улице.

До Осаново мы с Матвеем добирались по реке. Каждый раз, как лопасти весел опускались в воду и пропадали из вида в черной глубине, мне становилось не по себе. В тот момент я жалела о том, что мы делаем. Испугалась последствий. Но отогнала эти мысли, как не мои собственные, а навязанные Изой, и постаралась больше об этом не думать. Я хотела быть, как бабушка Тая, которая ничего не боится.

Потом шли по Осаново, которое решили получше рассмотреть уже на обратном пути. В сосновом бору было светло, просторно, видимость хорошая, мы шли, разбрасывая конфеты, и их яркие обертки были единственной нашей связью с миром людей. Когда я увидела то, что мы искали, я резко остановилась, Матвей тоже встал как вкопанный, будто корни деревьев обхватили наши ноги и не подпускали ближе. Мы знали, куда идем и что хотим найти, но представляла я себе это не так. Думала, это преувеличение, думала, все можно списать на природу. Фыркнем и пойдем обратно – подумаешь, какие-то пеньки в лесу. Но это были именно идолы, не просто какие-то пеньки. Огромные черные углубления-рты, улыбающиеся, с уголками, устремленными вверх, как у Джокера, как у Гуинплена, героя романа Виктора Гюго, были пустыми и бездонными. У одного из идолов, видимо, самого главного, рот был больше, чем у остальных, он переходил в длинный провалившийся нос, а на щели-глаза челкой ложилась бугристая мертвая кора. Напротив этого идола стояло дерево с аккуратно вырезанным дуплом, по форме напоминавшим голову кричащего человека на картине Мунка.

Я шевельнулась, сжала руку Матвея, из оцепенения вышло все тело. Я попробовала сделать шаг, затем второй, пошла по мягкой траве, упругому мху. Хотелось прикоснуться к главному идолу, иначе зачем я сюда пришла? Я была уверена, что он только меня и ждал. Его рот двигался, вибрировал, улыбка становилась еще шире.

– Аля!

Я обернулась, Матвей был так далеко, он выглядел гораздо меньше, будто я смотрела на него через бинокль.

– Ты что делаешь? Ты разве не слышишь?

Не понимая, о чем он, я встала у главного идола и прислушалась. Мягкая, нежная тишина легла на меня. Я была такой легкой, захотелось попрыгать. Но прыгать оказалось тяжело, ноги будто ватные, медленные. Я подняла одну ногу, но потеряла равновесие и упала. Мох был мягкий, как перина, как сладкая вата, как седьмое небо. Идол с раскрытым ртом посмотрел на меня и засмеялся, я тоже засмеялась. Сосны торчали, как карандаши из стаканчика, утыкались в небо, закрашивали его серым. Я слышала их шуршание прямо у самого уха – они рисовали Пинегу. Но река всего секунду повисела над лесом и пролилась на землю.

Нет, это был ливень. Я завизжала, попыталась встать. Матвей уже был рядом, помогал мне подняться. Вместе мы бежали по лесу, по следам из конфет, но собирать их уже не было времени. Штормовой ветер выталкивал нас из бора.

* * *

Та буря в предпоследний день июня стала самым разрушительным событием для Пинеги за последние два десятилетия. Не для всей Пинеги, многие села и деревни буря не затронула, но Лавелу она прополола тщательно, как заросшее сорняками поле. Длилась буря ровно двадцать минут.

Мы с Матвеем успели добежать до Осаново. В деревне мертвых многие дома закрыты на замки, какие-то и вовсе заколочены, но были избы с выбитыми окнами, незапертыми или снятыми с петель дверями. Укрытие мы нашли дома через три-четыре, и снова, как за день до этого, все мокрые, мы с Матвеем остались вдвоем на всем свете. С неба и правда проливалась целая река. И было темно, как на ее глубине.