– Холодно, мне холодно, Тая-а-а-а-а…

Бабушка Тая повела Антонину вглубь дома и крикнула мне, чтобы я шла за ними. Алексей тем временем что-то бормотал над тарелкой супа и посмеивался. Теперь я поняла, что больше я боялась все-таки Алексея, поэтому побежала на шум в соседней комнате.

Бабушка Тая укладывала Антонину на кровать в темной спальне, где тоже, как и у нас, были выбиты и заколочены фанерой все окна. Руки у Антонины тряслись, веки подрагивали. В углу у кровати я заметила несколько икон, рядом висела деревянная птица счастья.

– Как мне стыдно, как мне стыдно. Простите меня, простите меня, – повторяла Антонина, рыдая.

Я поняла, что тоже плачу. Бабушка Тая гладила Антонину по голове, успокаивала ее как ребенка.

– Аля, сейчас икота заговорит. Не бойся.

Я зажмурилась, хотела зажать уши руками, но мне было стыдно вести себя так при бабушке. Она была единственным человеком, кто держал себя в руках в этот вечер. Я открыла глаза.

– Аля, помогай мне. Я буду держать ее руки, ты держи ноги. Только сильно, она может лягаться. От Алексея, как видишь, никакой помощи, поэтому придется тебе.

– Хорошо, – сказала я.

– Антонина, это я Тая. Таисья, твоя соседка. Слышишь меня, Антонина? Ты ведь Антонина?

– Да-да. Слышу, слышу.

– Хорошо. Тогда, Антонина, скажи, помнишь ты, как Андрей тебя замуж позвал?

– Помню, Тая, – еле дыша, говорила Антонина.

– А как это было, расскажи.

– Он на гармони играл, – шептала она. – А я танцевать любила, частушек много знала. Он играл, я пела да плясала. Много шутили мы с ним, а потом он меня замуж позвал. Я думала, шутит опять. А он серьезно говорит.

– Хороший был человек. Правда же?

– Хороший, – повторила за бабушкой Антонина.

А потом она вдруг замерла, тремор прошел, глаза выпучились. Заговорил тот другой, детский, но при том хриплый голосок в Антонине:

– Хоро-о-оший, хоро-о-оший. А однажды – р-р-раз!

– Раз – и что? – спросила бабушка Тая.

– Раз, и все. А я не помог, еще ма-а-аленький был.

У меня снова полились слезы. Голосок в Антонине был такой хрупкий, безобидный, мне стало жаль его, будто кто-то и в самом деле был заперт в ее теле, терзал ее, но и сам тоже страдал.

– А сейчас ты большой? Может, тогда пора переселиться?

– Это мо-о-ой дом. Тут и буду жить.

Я отпустила ноги Антонины всего на секунду, хотела вытереть слезы, чтобы бабушка Тая их не заметила, не заметила мою слабость. Но этой секунды хватило, чтобы Антонина почувствовала свободу. Она взбрыкнула всем телом, руками, ногами и попала пяткой мне в нос. Я вскочила с кровати, закричала, бабушка Тая пыталась удержать Антонину, пока она размахивала в воздухе кулаками и кричала. Ничего детского и хрупкого в ней не осталось, она оказалась такой сильной, что в конце концов спихнула бабушку Таю с кровати. Мы снова попытались ее схватить и уложить, но она смогла увернуться, выбила фанеру и полезла в окно. В последнюю секунду мы с бабушкой остановили ее, повалили на пол и прижали ее своими телами.

Я слышала, как Алексей кричал:

– Что там еще!

Но мы никак не реагировали, пытались отдышаться, пытались понять, в каком состоянии Антонина. Мы лежали так довольно долго – три тела друг на друге. Я чувствовала, как напряжение уходит из Антонины, как она слабеет. На всякий случай мы еще подождали, пока Антонина своим голосом не сказала, что теперь все прошло, можно отпускать.

Она попросила нас довести ее до кровати и уходить. Бабушка Тая сказала, что надо сначала помыть посуду и убраться на кухне. Алексей еще был там.

– Алексей, ты зачем матери сказал, что Аля к идолам ходила? – зашептала бабушка Тая. – Ты не так все понял, не ходила она туда ведь. Хотела, но не дошла.

– Был я там. Следы их видел.

– Какие следы? Буря все бы замела.

– Конфеты видел. Фантики.

Бабушка Тая нахмурилась, гадая, что еще сказать, как нас оправдать. Все они были обеспокоены идолами, все они думали, что мы с Матвеем вызвали бурю тем, что побывали в лесу.

– Ты-то зачем туда хаживал, Алексей? – спросила бабушка Тая.

– А это уже не ваше дело, Таисья Степанна. Вы за внучкой своей следите. Глядишь, с тем пацаном нагуляет, будете знать. Как мамка еёная от Егора.

Я почувствовала, как у меня загорелись щеки.

– Алексей, язык свой придержи. Или напомнить тебе, кто еще от кого нагулял?

Алексей треснул рукой по столу, хотел что-то сказать, но бабушка Тая прервала его:

– Только тронь нас, – низким уверенным голосом сказала она. – Пойдем, Аля. Завтра я тут помогу.

Мы вышли из дома в теплую ночь. Бабушка Тая шагала не оборачиваясь, я же оглянулась за такой короткий путь раз десять, думала, что Алексей вырвется из дома, как зверь из клетки, и набросится на нас, дернет меня за косу и повалит на землю, будет пинать ногами, а потом изобьет бабушку Таю. Оставит нас тут, на остывшей земле, лежать и умирать в собственной крови, в которую то и дело будут вляпываться все новые и новые комары.

Но мы зашли домой, бабушка Тая заперла дверь и проверила ее. Безопасности все равно мы не чувствовали, окна защищала тонкая фанера, которую смогла бы отодрать даже Антонина.

Легли мы молча. Я думала о бабушке Тае, думала, что никогда раньше не видела ее такой. Я плохо ее знала, это правда, и все же ничего подобного я от нее не ожидала. Не ожидала такой силы и злости, не ожидала, что она настолько бесстрашна. Мне она казалась простой и милой. Самой обычной бабушкой. Я подумала об Изе, которая тоже не была самой обычной бабушкой. Сейчас в избе было так же темно, как и в спальне Изы. Я поняла, что скучаю по ней, по ее еде. Иза готовила пасту и ризотто, каждый день по несколько раз пила кофе, покупала эклеры и чизкейки. Я скучала по дому и по всему нормальному. По моей вине Иза сломала ребра, попала в больницу, слегла, чуть не умерла. А я злилась на нее, не разговаривала, сюда поехала, чтобы ей отомстить. Как я могла? И как она могла меня сюда отпустить?

Мне казалось, что я попала в прошлое: здесь все еще верили в порчу и древние легенды, в домовых и водяных, в то, что есть негласные правила, которые нельзя нарушать. Например, ходить к идолам, которые когда-то поставили люди другой веры, чужаки. Я тоже была чужачкой, не знала, чего делать нельзя, поэтому допустила страшную ошибку, а расплачиваются за нее местные. Буря началась сразу, как я потрогала главного идола. И теперь пропал человек. Из-за меня пропал человек, и скорее всего он погиб.

Алексей запил тоже из-за меня. Но почему он пошел в лес? Почему не побоялся? И зачем ему нужно было знать, точно ли я там была?

Я еще могла исправить все хотя бы для одного человека, хотя бы попытаться. Я могла помочь Антонине. Но только от одной мысли о ритуале, про который рассказывала бабушка Тая, меня затошнило. В животе бултыхалось болото, ужасно хотелось пить. Тот самый голосок из нутра Антонины снова и снова говорил в моей голове.

Глава 17

Глава 17

Аля

Я забыла сказать бабушке Тае, что постельное белье все в песке еще с пятницы. Накануне и сама не заметила этого, сильно устала и спала как убитая, но сегодня постель казалась невыносимо грязной. Духота и темнота сгущались надо мной. Тело чесалось от соленого пота и песка. Длинные волосы раздражали кожу: я забыла заплести их перед сном, сейчас уже не найти резинку, слишком темно. Бабушка Тая громко храпела, я не могла заснуть.

Вдруг в дверь постучали. Я решила, что показалось, но постучали еще раз. Сердце забилось так громко, думала, тот, кто за дверью, услышит его, услышит и поймет, что в доме кто-то есть, тогда не уйдет, будет добиваться, чтобы впустили. Надо затаиться, подождать, пока проснется бабушка Тая. Я была уверена, что она вот-вот встанет, но со стороны ее кровати не доносилось ни звука, даже храп остановился. Наверное, Алексей, решила я. Пришел нас убить.

Послышался скрип, но не со стороны бабушкиной кровати, а со стороны входной двери. Кто-то зашел в избу. Как бабушка могла не закрыть дверь? Особенно после того вечера. Может быть, Алексей, а может быть, мародеры, воры, ходят по домам, надеясь чем-то поживиться после бури? Теперь ведь все дома выглядели как заброшенные. Еще одна глупая мысль закралась на секунду – это домовой.

Шаги звонкие, уверенные. Стук – как от тапочек с подошвой из пластика. Будто сваливаются с ног, не по размеру, немного подшаркивают. Шаги остановились прямо у двери в жилую часть избы. Мы ее не закрывали точно, значит, войдут. Но больше ничего не было слышно, только в голове стучало эхо шагов, и сердце сильно колотилось, я даже на секунду подумала, что снова стучат в дверь, но это сердце билось об матрас. Дверь открылась, и кто-то встал на пороге. Две ноги перешагнули эту черту, но дальше не двинулись. Я зажмурилась, боялась посмотреть и увидеть, хотя из-за полога все равно ничего не увидела бы. Я не двигалась. Молилась.

Ничего.

Дверь закрылась. Я подумала, что все мы теперь по эту сторону, но шаги стали снова стучать там. Прямо за стенкой, у которой стояла моя кровать. Слезы бежали по лицу. Подушка стала мокрая, соленая.

Куда направляются шаги, я не понимала, а они будто и сами не знали, куда идут. Наматывают круги, лишь бы как можно громче стучать по полу.