Мы забрались в дом, сели к печке, больше по инерции. Она не могла нас согреть, но она стояла в центре избы и защитила нас, когда окна выбило порывом ветра и разнесло на осколки по всему полу. Я была уверена: если дом разрушится в щепки, печь будет стоять. С неба лилось, сыпалось, ветер нес град и дождь в дом, сквозь пустые рамы. Стоял грохот, снаружи что-то колотилось о стену избы. Будто давно умершие жители деревни стучали, просили их впустить, – но позже оказалось, что это ветер вырвал из земли забор, протащил его по земле и швырял в наше убежище. Мы с Матвеем вжимались друг в друга, будто ветром нас могло раскидать в разные стороны. Я постоянно вздрагивала, ждала, что сверху на нас упадут балки, что мелкие осколки стекла попадут в глаза, а большие вопьются в наши голые руки и ноги. Мы были такие мокрые, и я была уверена, что это уже не дождь, а наша кровь.

Буря стихла резко. Но когда все закончилось, выходить на улицу было страшно. Может быть, река из берегов вышла, может быть, устояла только наша избушка, а вся деревня полностью разрушена, может быть, это наш домик унесло, и мы больше не в Канзасе.

Первым делом я осмотрела пол под нами, наши руки, ноги, лицо Матвея. Оно было в грязи, наша одежда тоже покрылась грязью, а пол был усыпан мокрой землей. Повсюду осколки, доски, с крыши текло на обои, с печки сыпалась побелка. Кровь я не нашла. Я не могла понять свои ощущения в теле, только когда стала подниматься с пола, поняла, что мышцы затекли – так сильно я их напрягала, чтобы удерживать Матвея как можно ближе. Я еще осматривала нас, когда Матвей выглянул из-за печки. Он сказал, что река до сих пор черная, но вдалеке небо начинает светлеть.

Деревня Осаново будто отползла к самому лесу, подальше от реки. Когда мы шли к бору, я плохо ее рассмотрела. Не знаю, изменилось ли в облике и без того уже мертвой деревни хоть что-то и будет ли это хоть кого-то волновать. Может быть, мы и буря стали единственными ее гостями за долгие годы, может быть, она была нам даже рада. Меня очень беспокоила Лавела, я хотела как можно быстрее добраться до бабушки. Я надеялась, что только в заброшенной деревне природа позволила себе выйти из себя, а мы оказались здесь по ошибке.

Садиться в лодку было страшно, плыли мы медленно, старались держаться берега. Я все время смотрела на небо, Матвей – на реку. Мы оба молчали. Единственное, что он сказал, было:

– А ведь мы всего два дня с тобой знакомы.

– Больше. Со вторника.

– Точно. Значит, пять дней.

– Жалеешь?

– Нет. Но думаю, может, ты и правда ведьма?

Я попыталась улыбнуться, но мне было не смешно.

Разрушения, которые оставила после себя буря, мы с Матвеем заметили сразу, как только показалась Лавела. В домах, стоящих на самом обрыве, были выбиты окна, крыши продырявлены. Белая краска на рамах потрескалась и осыпалась кусками. Цветы перед бабушкиным домом выдернуло вместе с корнем и унесло. Высокая трава на обрыве примялась к земле, будто ее расчесали огромным гребнем.

Мы оставили лодку там же, куда вчера вечером на ней приплыл Матвей, и пошли по проселочной дороге в сторону домов. Дорогу развезло. Избы, что стояли внизу, под угором, там же, где и бабушкина баня, буря почти не тронула, весь удар на себя приняли дома наверху. Дорога была завалена шифером, стеклом, обломками самых разных вещей. Тельце пластмассового пупса, оторванная голова куклы с длинными волосами, другие игрушки и их части, лейки, шины, столбики невысоких заборчиков для клумб, много-много одежды, покрывала, простыни, которые, по всей видимости, сушились на улице, и еще куча других предметов, которые в отличие от Осаново делали Лавелу живой.

Тут же, внизу на дороге, мы увидели бабушку Таю. Она смотрела себе под ноги, видимо, искала вещи, которые у нее унесло. Еще несколько человек ходили рядом с опущенными вниз головами, будто их за шкирку повесили на гвоздик. Иногда они садились на корточки и копались в мокрой земле.

Бабушка Тая увидела нас, сначала закрыла руками лицо, а потом побежала нам навстречу. И снова, как на вокзале, она крепко хватала меня, прижимала к себе, пыталась через меня дотянуться и до Матвея, щупала его руки и, всхлипывая, что-то нам говорила.

Сама она, к счастью, во время бури находилась в бане. Бабушка пошла мыться и точно помнит, что в тот момент светило солнце. На небе ни тучки, скрипели кузнечики. Когда бабушка заканчивала, в бане резко потемнело. Она даже решила, что кто-то подшучивает над ней или хочет ее напугать, поэтому заслонил чем-то ее окно. Потом она вспомнила, что времена изменились, она уже старая, и шутить так некому, да и незачем.

Когда баня затряслась, а холодный ветер просочился в щели, бабушка Тая побежала в предбанник, села на пол и вцепилась в ручку, чтобы дверь не сорвало. Она сидела и молилась, чтобы я в этот момент была в безопасности, чтобы ее родная деревня выстояла.

Втроем мы поднялись по холму к бабушкиной избе. Мы вошли, не снимая обувь, чтобы не порезаться о стекло и битую посуду. Я заметила перевернутую тарелку с блинами, которая, видимо, влетела в печку. Занавеска закрывала пустые окна, висела мокрой тряпкой. Во время бури ее прибило к потолку, поэтому она только слегка порвалась. Обои на стенах были в мокрых подтеках. Вещи раскиданы, полог у моей кровати обвалился.

Бабушка Тая все еще держала нас с Матвеем под руки, крепко сжимая предплечья. Сзади послышались тяжелые шаги. Это был Алексей.

– Да-а-а… – протянул он, оглядывая комнату.

– Алексей, вы там как? – спросила бабушка Тая, наконец отпуская наши руки.

– Да так же, Таисья Степанна. В наших с мамкой спальнях все раскидало, но до кухни не добралось.

– Дом у вас побольше. У нас, как видишь, в каждую щель залезло. Наизнанку все вывернуло.

Они говорили о буре, как о чем-то живом, рыщущем по дому.

– Мамка послала меня спросить, надо ли вам чего.

– Ох, Алексей. Приберемся мы с Алей. А так ведь окна надо заказывать, крышу латать.

– Я вам помогу, – сказал Матвей.

Алексей впервые посмотрел на него.

– Знакомы? – спросил он.

– Встречались, – ответил Матвей.

Беспорядок, устроенный бурей, занимали меньше места, чем напряжение между ними.

– Главное, Алексей, ребята мои живы. Они ведь не здесь были, уехали в Осаново по бору гулять.

– В Осаново?

– Там бор, где идолы, – вставила я в попытке перевести тему.

– Что вы там делали? – спросил Алексей.

– Просто смотрели, – ответила я.

– Нечего вам там делать.

– Алексей, перестань. Ребята ведь посмотреть. Не трогали они там ничего, – сказала бабушка Тая.

– Не трогали, говорите?

Бабушка Тая хотела ответить, но над нами раздался стук – что-то рассыпалось по уцелевшей кровле. Мы пригнулись, посмотрели в сторону Пинеги, думали, снова начинается. Но через пустые глазницы окон светило солнце, лес на противоположном берегу стоял неподвижно.

Мы выбежали на улицу. Тысячи белок скакали по крышам домов вдоль реки. Некоторые, как пауки, сбегали прямо по стене и продолжали свой путь по траве, шмыгая между нами.

Бабушка Тая вскрикнула и кинулась вниз по угору, в сторону, откуда сбегали белки. Я бросилась следом, Матвей стал меня догонять. Мы бежали, наступая на раскиданные бурей вещи, ломая их, грязь липла к кроссовкам, разлеталась комьями в разные стороны.

Когда дома остались позади, я узнала дорогу и поняла, что бабушка Тая бежит к своему сосновому бору. Но впереди только безоблачное, необъятное небо, никакого леса, как прежде. Бабушка замедлилась, мы с Матвеем тоже перешли на шаг и не стали ее догонять.

Лес был повален. Как после расстрела, сосны лежали на земле. Только редкие голые стволы уцелели в этой битве.

Мы замерли – бабушка Тая у самого леса, я и Матвей позади нее. Не знаю, что чувствовала бабушка в этот момент, но мне казалось, что из-за соснового бора она расстроилась больше, чем из-за собственного дома. Ее плечи были опущены и подрагивали, голова моталась из стороны в сторону, колени подкашивались, вся она качалась, как на ветру, только ветра уже теперь не было. Одна сосна прямо при нас начала падать со страшным треском, и мне казалось, что это на меня она свалилась тяжким грузом вины. Не стоило нам ходить в тот лес. Буря началась сразу, как я потрогала главного идола. Иза была права. Прежде чем принять решение, надо задать себе тысячи вопросов, обдумать тысячи вариантов последствий. Я потеряла бдительность, перестала просчитывать свои ходы наперед, делала что хотела, и теперь за это расплачивалась целая деревня, а может быть, и не одна она.

Возвращались мы молча. Прибирались дома, собирали и выкидывали стекла, подметали полы тоже молча. Мы прошлись по всем углам, вымели из дома всю грязь и все осколки, выкинули поломанные вещи, порванное постельное белье и шторы, которые служили мне пологом. Матвей пообещал прийти завтра и уехал в Суру – бабушка Тая настояла, чтобы он помогал там. Алексей прибивал к рамам куски фанеры. С каждым ударом молотка в комнате становилось все темнее. А потом в избе поселилась кромешная тьма, фанера полностью закрыла вид на улицу, не пропускала свет. Этот мрак принесла буря, а может быть, его принесла я.

Часть вторая

Часть вторая

Глава 16

Глава 16

Аля

Должен был наступить понедельник, должен был наступить июль. Но казалось, что субботняя ночь все никак не закончится. Она началась, когда в избе заколотили окна, и незаметно переползла в воскресное утро, а потом и в следующую неделю. В избе не было солнца, не было белой ночи, рассвета, только кромешная тьма. В доме не было электричества, как и во всей деревне. Но в субботу вечером мы этого не заметили: так устали от бури и уборки, что рано легли и мгновенно уснули. С утра бабушка Тая с Алексеем уехала в Карпогоры. Я осталась одна. Темнота сжирала меня. Заняться было нечем, Матвей не приходил. Я читала, сидя на крыльце, рядом со мной лежала белая лайка. Еду я не нашла, но из-за жары все равно в рот ничего не лезло, кроме черники – последнего лукошка черники, которое бабушка Тая насобирала в своем сосновом бору.