* * *

Следующим вечером Матвей приплыл к нам на лодке, с собой привез альбом для рисования и карандаши. Сначала он поднял дрова в дом, потом занес еще немного в баню. Бабушка Тая сказала, что избу натопит и будет ужин готовить, а мы спустились на берег. Я взяла с собой «Море, море» и покрывало, Матвей хотел нарисовать Пинегу.

– Почему ты почти не спишь? – спросил он, шурша карандашом по бумаге.

– Мне снятся кошмары. После бури.

– О чем?

– Как кто-то по дому ходит. Там, где нежилая часть избы. Но самое страшное, что это будто и не сон. Слышу все прекрасно, уверена, что не сплю. И так уже две ночи.

– Мне тоже снилось что-то неприятное, сейчас уже не вспомнить. Почти все сны забываю сразу после пробуждения. Слушай, хочешь, я тебя посторожу?

– Как это?

– Ночью побуду тут, рядом. Останусь в той части избы.

– Даже не знаю… А если бабушка Тая заметит?

– Бабушка Тая крепко спит, сама говорила.

Я обернулась на наш дом с заколоченными окнами.

– Давай попробуем. Посидишь у нас допоздна, потом подождешь на берегу. Только давай не здесь, у самой избы, а там, где река поворачивает. Отгонишь туда лодку? Бабушка Тая заснет, и я сразу тебя в дом проведу. Бабушку сейчас заболтаем, чтобы она точно устала.

Так мы и поступили. После ужина Матвей показывал нам свой альбом с рисунками, играли в карты, в «Акулину». Тот, кто останется с пиковой дамой на руках, тот и проиграл. Бабушка Тая осталась три раза из пяти, и мы стали в шутку называть ее Акулиной Степановной. Потом мы помогли бабушке Тае вымыть посуду, позвали ее прогуляться с нами перед сном. Я просила рассказать Матвею про русалку, спрашивала про заговоры.

– Бабушка, расскажи, как и кого ты заговаривала?

– Да разные заговоры я читала. В основном на скотину. Чтобы ела хорошо, чтобы корова не лягалась, удой был обильным. Чтобы она огулялась. На засев читала, на удачу на охоте.

– А что-нибудь интересное было?

– Интересное…

– Поразительное. Странное, страшное?

– Хм… Ну заговаривала я тех, кому обдериха кожу посдирала. Она является людям в бане такой черной старухой. Печка пополам раскалывается, а она из нее и вылазит, пугает, если чего не так сделаешь. Если после двенадцати мыться пойдешь, к примеру. Рассказывали, что однажды мать с дочкой пошли в баню поздно вечером, а баня далеко была. Утром пошли их искать, в баню заходят, а там людей нет, только две человеческие кожи лежат. Ну а у кого-то получается удрать, только цапнуть обдериха успевает, снять кусочек шкурки. Вот я заговаривала – кожа обратно прирастала.

От килы еще избавляла. Это нарыв такой вишневый, гноем сочится. Видела женщину, у нее чуть не дыра уже в щеке была. Так вот я лечила, снимала. Кила – это тоже порча. Я избавляла. Нашептывала заговор, говорила им помыться только потом, и все.

– Как думаешь, почему у тебя это получается? Это все заговоры или ты сама умеешь колдовать?

– А кто его знает, как это выходит. Само собой как-то.

Распрощались у нашей избы. Матвей пошел к лодке ждать меня. Мы с бабушкой вернулись в дом и стали ложиться.

Я ждала, пока бабушка Тая захрапит, боялась, что шаги начнутся прежде, чем я успею выйти и позвать Матвея. Как только тишины коснулся храп, я тихонько встала, оделась и вышла на улицу, в светлую ночь из темной избы.

Матвей сидел в лодке, рисовал наши заколоченные окна. На улице было тепло и спокойно. Я взглянула на рисунок Матвея. За этими окнами явно происходит что-то страшное. Заглядывать в них не хотелось. Тем более не хотелось заходить в дом, которому эти окна принадлежали. Тревога разлилась по телу до самых кончиков пальцев. Они похолодели.

– А может, не пойдем никуда? Посидим тут до рассвета? – предложила я.

– Тебе страшно?

– Немного. А тут тепло и хорошо.

– Да, у вас в избе мрачновато. Если хочешь, то, конечно, посидим тут.

Я расстелила на песке покрывало, которое оставила в лодке, и легла. Матвей рассказывал о своей практике в Эрмитаже, о том, как копировать работы старых мастеров, о том, как однажды ему заказали копию Копейкина, он сделал ее и даже своим именем картину подписал. Потом мы долго целовались, пока светлая ночь нас охраняла. Я решила попытаться уснуть и попросила Матвея говорить, не останавливаться. Очнулась я, только когда солнечные лучи коснулись моих век. Я выспалась и была почти счастлива. Я забыла про свои волосы и про шаги. Река мерцала на утреннем солнце, волновалась, будто хотела что-то сказать. Но вместо нее голос подали гуси. Гогоча, они пролетели над водой мимо нас, вверх по Пинеге. Мы с Матвеем договорились встретиться завтра ночью здесь же.

Глава 18

Глава 18

Тина

Впервые за лето Тина и Виктор выбрались в ресторан, поесть не дома. Тина хотела пойти в какое-нибудь модное местечко с летней террасой в огоньках или растениями в горшках по всему залу, с папоротниками и монстерами. Тина бы взяла какой-нибудь бургер с трюфельным соусом, изысканный такой бургер, не фастфуд, а высокая кухня, Виктору бы и самому понравилось наверняка. Но Виктор ее не спросил, и таких мест он не знал. В итоге они сидят в ресторане с гардеробом и белыми скатертями. Им подали разные меню: в ее меню нет цен, все цены указаны только в «мужском». Тину это возмутило, она хотела что-то сказать, но остановилась. Все правильно – платит не она. Виктор заказал Тине салат с индейкой, хочет напичкать ее витаминами. Себе взял стейк. Сейчас сидит и разрезает нежное, кроваво-красное мясо. Тине нож принести забыли, или приборы здесь, как и меню, тоже делятся на женские и мужские. А может быть, Виктор сказал официанту не давать ей нож, а то снова будет травма. Тина с трудом заталкивает в рот огромный хрустящий лист салата. В уголках губ остаются следы белого соуса. Она вытирает накрашенные красной помадой губы. В сумке у нее лежит маска кицунэ – на удачу.

Тина думает, что все это благодаря кицунэ-сексу. После него Виктор был с ней целую неделю. Ночевал на ее диван-кровати, бегал по ее Северной долине, готовил на ее кухне, работал у нее за барной стойкой. Иногда уезжал по делам. Тина опасалась, что он не вернется, но он каждый раз возвращался. Пару раз ходили вместе за продуктами. Будто семейная пара. Тина везла тележку, продукты выбирал Виктор. Тина боялась проявить инициативу, боялась даже посмотреть в сторону замороженной картошки фри и шоколада. Но все равно ей это нравилось. Никогда в жизни она не набирала столько продуктов. Она ходила в магазин часто и брала понемногу, только то, что хотелось в тот момент. Виктор же планировал их ужины, обеды и завтраки, брал рыбу, крупы, овощи, зелень, фрукты, йогурты, мюсли и вино.

Целую неделю все было слишком хорошо, и Тина стала ждать чего-то плохого. Она знала, что только хорошо не бывает. Поэтому когда он пригласил ее в ресторан, она поняла: вот оно – подползает. И взяла с собой маску кицунэ.

– Некоторые психиатры выделяют икоту как отдельную болезнь – синдром одержимости икотой, – говорит она.

– Это просто название, сути оно не меняет.

– Для меня не так важны медицинские термины, как важна культурная составляющая. Твоя японская лисица только укрепляет мое исследование, а не наоборот. Кликушество распространено давно и повсеместно, но что делает икоту икотой? Икота в первую очередь связана с суевериями, язычеством, политеизмом, не с православием. Этим она отличается от кликушества. В кликуш вселяется бес, изгоняет его священник через обряд экзорцизма. В икотниц вселяется мифическое демоническое существо, изгоняют его ворожихи народными средствами и заговорами. При этом некоторые описывают икоту как чертика. Говорят, что икота запрещает им молиться, в церковь ходить не разрешает.

– По мне так: ты либо веришь в Бога, либо в икоту. Либо религия, либо суеверия. Определись. Иначе ты сам себе противоречишь.

– Я считаю, все сложнее. Мир не черно-белый.

– Тут все просто.

– А ты во что-нибудь веришь? Хранишь у себя в кошельке доллар, стучишь по дереву?

– Нет. Как исследователю мифов, мне это интересно. Как человеку рациональному, мне это кажется глупым. Поэтому я не пытаюсь заглянуть в голову суеверным людям.

– А я пытаюсь. Хочу понять, как икота стала икотой.

– Ты идешь дальше, чем филолог. Но такая междисциплинарность понравится комиссии.

– Я не ради комиссии…

– А ты сама-то что думаешь? Про икоту?

– Это итог того, что когда-либо происходило на Пинеге. Особенно с женщинами. Их реакция на тяжелую жизнь.

С тех пор, как Тина прочитала статью японской исследовательницы про кицунэ-цуки, она занялась изучением Суры и даже начала писать собственную статью. Из-за эпидемии икоты она выбрала именно это село. Оно находится между двумя реками: Сура и Пинега. Вокруг Суры – сплошь луга. Раньше, когда весной реки выходили из берегов и луга уходили под воду, село выглядело одиноким островом в океане. До прихода новгородцев в тех местах жили финно-угорские народы – вепсы, коми, ненцы. Всех их новгородцы называли одним словом – чудь. А пренебрежительно – идолопоклонниками, потому что поклонялась чудь языческим богам.

Чудь оставалась на Пинеге и после заселения земель новгородцами. Тогда началось смешение языческой веры с христианской. Даже священник Русской православной церкви Иоанн Кронштадтский, самый известный уроженец Суры, не смог побороть язычество на своей малой родине. Пока строили Сурский Иоанновский женский монастырь, совсем рядом процветал языческий культ – в сосновом бору недалеко от Суры староверы вырезали идолов из пней и проводили обряды. И это все на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков.