Так прошло полдня, я маялась, не находила себе места. Ни Матвея, ни бабушки Таи на горизонте. Я хотела подойти к реке, но тропинку, по которой спускалась в прошлый раз, не нашла. Все смешалось – трава и грязь, протоптанной дорожки не осталось. На противоположном берегу лес не сильно пострадал, несколько деревьев норовило сорваться с обрыва в реку, но глубоко вросшие корни держали их, не давали упасть. Так они и замерли, нависнув над рекой, будто кто-то остановил время.

Я выбрала самое безопасное место для спуска. Ступала осторожно, но все же поскользнулась и покатилась по мокрой грязи вниз. Собака залаяла.

– Да тише ты. Все хорошо, – сказала я ей, будто она и в самом деле обо мне беспокоилась.

Я встала и пошла к реке смывать грязь. У воды немного помедлила, потом сняла сандалии и зашла в Пинегу всего лишь по лодыжки. Мальки разлетелись в разные стороны, я боялась их, мелких рыбок, но они боялись меня больше. Я села на корточки, отмыла ноги, руки, показались ссадины на локтях. Коса тоже была в грязи, я расплела ее и провела мокрой рукой по волосам. Собака тем временем плескалась в воде, но далеко от меня не убегала.

– Я бы покормила тебя, но не знаю чем, – сказала я ей. – Я даже себя покормить не могу… Извини.

Позади меня на обрыве чьи-то шаги зашуршали по траве. Я обернулась. Не бабушка Тая, не Матвей. Это была Антонина.

– Вот ты где! – крикнула она. – Эй, Лида!

Я поднялась с корточек. Мимо меня промчалась моя лайка. Закрученный баранкой хвост ходил ходуном. Она отряхнулась и побежала наверх к Антонине. Та потрепала собаку за ухом.

– Ты подумала? – обратилась Антонина ко мне. – Поможешь мне?

Значит, помнила, значит, не в бреду все это несла. Сейчас она выглядела спокойной, самой обычной пожилой женщиной.

– Помочь с чем?

– С икотой.

– Не могу.

– Тая тебе покажет, что делать. Будет с тобой. Ты слушай ее, а все остальное само собой выйдет.

До бури я не согласилась, после бури – тем более не могла. Боялась вмешиваться, боялась, что это не поможет, сделает только хуже. Вдруг прикоснусь и все разрушу. Голова закружилась, я прикрыла глаза, а когда открыла, Антонина уже пропала. Только мелькнул в траве белый собачий хвост.

Я еще посидела, набираясь сил. Вспомнила, что ничего не ела с прошлого утра, ничего не ела после тех блинов. Я посмотрела на реку в сторону Суры – лодки Матвея не видно.

Бабушка Тая вернулась к вечеру. Она сказала, что ни в какие Карпогоры они не попали, дорогу развезло из-за дождя и града. «Нива» застряла, пришлось вытаскивать своими силами, раскачивать, никто помочь не мог. Стали возвращаться и увидели еще кого-то тоже застрявшего, помогали теперь ему.

– До редакции тебе пока не добраться. Придется подождать. Но Вера поймет, не каждое лето у нас такое случается.

Я совсем забыла про редакцию, снова забыла, зачем сюда приехала.

– Ох, устали мы. Оголодали, – бабушка Тая ахнула. – Ты небось тоже не ела ничего?

– Ничего страшного, бабушка.

– Пойдем ужинать к соседям. Их кухня на месте, да и окна целы. Там хоть посветлее.

– Я видела сегодня Антонину.

– Да? Плохо ей совсем стало. Но прийти все равно попросила, сказала, даже что-то приготовит.

Все-таки надеется на мою помощь, решила я.

* * *

Ужинать у соседей было ужасно страшно. Не знаю, кого я боялась больше – Антонину или Алексея. Рядом с ними я всегда была настороже, ждала худшего. Дикий голод сжимал желудок, но я была уверена, что мне кусок в горло не полезет в чужом доме. Когда мы с бабушкой Таей шли тот короткий путь от нашего дома до соседского, нас провожало закатное солнце и облако комаров. Днем комаров не было, я думала, их сдула буря, но они, видимо, прятались, а теперь, как и мы, приходили в себя, трепыхаясь над нашими головами. Я представила, что на столе у Антонины будет целая курица, ощипанная, но сваренная прямо с гребешком, клювом и лапками. Ее голую кожу, покрытую пупырышками. Меня замутило.

Мы с бабушкой Таей без стука вошли в прихожую, куда только позавчера, а казалось уже вечность назад, заходили с Матвеем и Антониной.

– Антонина, мы пришли! – крикнула бабушка Тая и стала снимать шлепанцы.

Я тоже сняла обувь, ступила в носках на голый пол. Через ткань просочились песчинки сухой грязи, они терлись между пальцами. Рядом валялись заляпанные сапоги.

– Проходите! – услышали мы.

Сразу за прихожей начиналась кухня. Запахи еды сняли всю тревогу. Антонина еще хлопотала у печи, а стол уже был накрыт. На белой кружевной скатерти стояла тарелка с белым хлебом, рядом – масленка с одной восьмой бруска сливочного масла, открытая сметана, в блюдечко был настрижен зеленый лук и укроп, на кухонном полотенце, блестящие от капелек влаги, высыхали помидоры и огурцы.

– Присаживайтесь. Леша позже, видать, будет, – сказала Антонина, разливая суп.

Когда она поставила перед нами тарелки, я забыла обо всем, что было за пределами этого стола. Свет и еда – вот на чем строится нормальная жизнь. Я молча ела, наблюдала за тем, как бабушка Тая добавляет в свой суп зелень, сметану, щипает свой кусочек белого хлеба, слушала их с Антониной разговор.

– М-м-м… Какая солянка-то у тебя.

– Калья. По старому рецепту. Тут сельдерей, петрушка, немножко ветчинки, рассол.

– Молодец ты, Антонина. Спасибо тебе, что позвала нас. Электричества у вас тоже нет?

– Нет, это я все на печи.

– Слыхала, что человек пропал? Не помню, как его звать. Из последнего дома.

– Человек пропал? – спросила я.

Бабушка Тая коротко кивнула.

– Да ты что? Это же сын этой, как ее… С Андреем она в школу ходила, – сказала Антонина.

– Он-он. Пошел в бор за ягодами. Со вчера его ищут спасатели и все не найдут. Видать, где-то под поваленными деревьями.

– Ох, беда-то какая… За что нам это все.

Я опустила глаза в тарелку. Зелень, ошметки соленых огурцов и сельдерея плавали в супе, будто перегнившие остатки камышей и ряски в болоте. Есть больше не хотелось.

– Когда почва затвердеет, сюда смогут лесовозы доехать. Алексей, случайно, не там? Не помогает?

– А может быть, и там, не знаю. Вы как вернулись, так он сразу опять куда-то ушел. Но к ужину, сказал, будет.

– Але завтра в редакцию, да не проехать там.

– Сын сказал, они к идолам ходили? С мальчиком тем, – Антонина обратилась к бабушке Тае, будто меня тут не было.

– Пошли, да не успели они добраться дотуда. Буря началась, – соврала бабушка Тая. – Алексей все не так понял.

– А мне сказал, что ходили. Ну ладно. Нельзя ведь там бывать, Тая.

– Знаю. Ребята и не ходили, только посмотреть думали.

– Ну и хорошо тогда.

– Ты чего сама не ешь? – спросила Антонину бабушка Тая.

– А не хочется… Капусту кислую только могу есть. Лук. Да щуку требует.

– Подкармливаешь ты ее, Антонина. Говорила тебе, не надо.

– Не могу я против ее воли. Она мне молиться не дает, головой моей стучит об пол, да так сильно, что уже шишку набила.

Мы с бабушкой Таей доели суп, Антонина извинилась, что не приготовила второе, сказала, что может предложить только чай. К нему она достала пряники, такие рассыпчатые белые колобки, мятные на вкус. Я съела один. Мята не смогла перебить ощущения после супа – пряник утонул в болоте, которое теперь застаивалось на дне моего желудка.

Когда мы допивали чай, дверь в избу с грохотом распахнулась.

– Ну здра-асте-е-е, – в комнату прямо в обуви и в куртке ввалился вдрызг пьяный Алексей.

Антонина сразу вскочила, метнулась в самый дальний конец кухни, зажав рот и нос руками.

– Алексей, мы тут с Алей на ужин к вам пришли, – сказала бабушка Тая.

– Объедаете нас с мамкой, а?

– Давай-ка я поухаживаю за тобой. Садись, супу налью.

Бабушка Тая достала из шкафа тарелку, подошла к печи и стала наливать суп. Хозяйничала она здесь как у себя дома, точно зная, где и что находится. Видимо, она и правда провела много времени, ухаживая то за Антониной, то за Алексеем.

Антонина в это время стояла неподвижно, все так же прижав широкие ладони к лицу. Алексей, еле волоча ноги, направился к столу. Зацепившись кроссовкой о ножку стула, он, взмахнув руками, рухнул на пол. Одной рукой Алексей толкнул низкую люстру, та закачалась, бросая оранжевый свет то на угол, где стояла Антонина, то на темный коридор, откуда только что вошел Алексей. Другой рукой он схватился за скатерть, и на пол полетели наши кружки, блюдца и сахарница. Изо рта Алексея щедро посыпался мат. Антонина вскрикнула и тихонько завыла. Бабушка Тая тоже ахнула, стоя с тарелкой супа. Неловкими движениями, стараясь почти не касаться Алексея, я попыталась взять его под руки и потянуть наверх, но его тело, пропитанное запахом спирта, мочи, табака и мокрой грязи, обмякло, и никак не удавалось сдвинуть его с места. Когда он уже начал было вставать сам, то снова повалился и зарычал. К Алексею подошла бабушка Тая, схватила его чуть ли не за шкирку, как маленького котенка, немного встряхнула и усадила за стол. Потом взяла полную тарелку супа и поставила перед ним с тяжелым стуком. Вручила ему ложку, засунув ее прямо в руку.

– На вот. Ешь давай, – приказала она.

Я посмотрела на Антонину и увидела, что ноги ее подкосились. Она обнимала себя за плечи.

– Тая, начинается, – прошептала она. – Так и ползает по мне под кожей что-то, как муравьи. Пальцы немеют. В горле комок.

Антонина стала часто дышать, потом зевать, рот ее открывался, будто в крике, но звуков не издавал. Слезы лились по лицу, теряясь в глубоких морщинах.