Я разбудила тебя, твои глаза расширились и засияли. Ты была так рада меня видеть, и я пожалела, что не приехала раньше.

Я подняла тебя на руки – ты потяжелела – и вынесла тебя из этого кошмарного дома.

Я задержала дыхание, и мы вошли в соседнюю избу. Я ожидала увидеть нечто похуже, чем видела только что в том доме. Боялась, что увижу Милу такой, какой никогда не видела, какой она никогда не была. Ожидала самого худшего, и мои наихудшие опасения оправдались. Мила сидела за столом, и у нее не хватало сил даже подняться и поприветствовать свою мать, которая проделала такой длинный путь, чтобы спасти ее. Она сильно похудела, на ней висел какой-то халат, деревенский, выцветший, слишком большой для нее халат, похожий на тот, который носила моя тетя. Ее осветленные волосы отросли и пожелтели. Она всегда была красива, такой красотой, которую раньше называли чахоточной. Но сейчас… Она просто исчезала на глазах. Я чуть не разрыдалась, глядя на нее, но взяла себя в руки и сказала:

– Собирайся, мы едем домой.

– Мама, – сказала она, сползла на пол и разрыдалась. – Он утонул, мама, утонул! Он умер!

Я тоже зарыдала и села рядом с ней. Ты тоже была рядом, смотрела на нас и ничего не понимала.

– Мы его не нашли, его так и не нашли! – дрожала дочь в моих руках.

Она думала, что это что-то значит, она еще долгие годы не могла понять, почему его так и не нашли. Но я сразу подумала, что его тело просто унесло течение. Никакой загадки тут нет. Часто бывает, что тела утопленников не находят. Я это хорошо знаю, потому что много читала о пропавших без вести и о том, что с ними происходит.

И только теперь я заметила, что на кровати лежала женщина. Прежде толстая, но теперь осунувшаяся от горя, со стекающим вниз лицом. Она смотрела на нас.

Я встала и подошла к ней:

– Я забираю дочь и внучку. Я понимаю, вы не виноваты в том, кем стал ваш сын. Но вы виноваты, что не защитили моих девочек.

А потом я не выдержала и стала кричать, вопрошая, почему она вас не защитила, что она за женщина такая. Я тогда еще была уверена, что Егор бил Милу и что Тая его не остановила. Я бы остановила. Я бы взяла пистолет и…

Только потом я узнала, что Егор никогда и пальцем Милу не тронул. Его единственным пороком было пьянство. Он не работал и целые дни проводил с тем Алексеем. А значит, он не заботился о своей жене и дочери. Я понимала, что Тая ничего не могла с этим поделать, я же не могла отучить своего мужа пить. Но она должна была отправить вас в город. Она должна была вас отпустить, а она помогала ему вас там удержать и даже после его смерти она молила вас остаться. Я обещала Миле, что больше в ее жизни ничего плохого не случится, что мы всегда будем втроем и никто нас не тронет.

Но потом ты поехала на Пинегу…

Нет, сначала еще была эта идея уехать учиться в Петербург. Я тебя понимала, я тебя понимала как никто другой. Я ведь тоже хотела уехать туда, где жизнь получше. И я тебе этого тоже желала. Желала тебе хорошего образования. Но ты была такая домашняя девочка. И я поняла, что совсем не подготовила тебя к реальной жизни, хоть и пыталась. Я учила тебя никому не доверять, рассказывала о людях только плохое, ругала тебя за простоту и наивность, из-за которых ты страдала и еще не раз бы пострадала. Хотя ты никогда не была виновата. Виновата всегда была я.

Это все моя вина. От начала и до конца. Тяжесть этого чувства я несу на себе.

Тогда на набережной я упала намеренно. Я вспомнила, как Мила заботилась о Тае, как не уезжала с Пинеги, хотя хотела. А ты стала так похожа на свою мать, и я испугалась. Сколько бы я ни внушала тебе страх перед жизнью, ты хотела жить. Я боялась тебя отпускать, потому что так бы я потеряла контроль над тобой. Боялась, что ты повторишь нашу с Милой судьбу. Выберешь мужчину, а не образование, выберешь не того мужчину. Ты ведь не видела примера нормального брака. Мы с твоей мамой тебе его не дали, потому что обе выбрали не тех мужчин. Не знаю, что у тебя происходит сейчас в жизни. И мне больно от этого. Но если ты добралась до аспирантуры, значит, ты делаешь все правильно.

У твоей мамы не хватило воли и бесстрашия сбежать еще раз и еще немного пожить. А у тебя хватило. Ты сбежала в Петербург даже после того, как увидела жизнь именно такой, какой я тебе ее описывала.

Я учила тебя никому не доверять, но теперь ты достаточно взрослая, чтобы разобраться со всем самой. Это не значит, что теперь ты не будешь совершать ошибки. Еще как будешь, просто ты достаточно взрослая, чтобы с ними справиться. Поэтому я надеюсь, что ты все-таки встретишь любовь. У меня ее не было, а у твоей мамы была. Но пусть она сама тебе об этом расскажет.

Глава 27

Глава 27

Лавела

Ночь Аля с мамой встречают уже в Лавеле. Дом кажется Але иным, каким-то маленьким. На самом деле все здесь кажется иным. Здание вокзала в Карпогорах новое, солидное, у дома творчества новая площадь, скамейки, светодиодные украшения, новая асфальтированная дорога от Карпогор тянется вверх по Пинеге, но обрывается, до Лавелы недостает.

Изменилась ли Лавела, сказать трудно, потому что очень темно, в деревне нет фонарей. На холм к избе приходится подниматься по грязи, хорошо хоть она застыла от холода и не скользила, почти не оставляла следов на сапогах. Пинега замерзла, ледяная поверхность отражала лунный свет.

Их встретила Антонина, она стояла у бабушкиной избы, укутанная в шерстяную шаль. Волосы отросли, были заплетены в сухонькую седую косичку. Аля обняла Антонину – маленькая женщина покачнулась, до того она была худая и слабенькая. Но еще живая и способная организовать похороны.

– Я тут похозяйничала немножко к вашему приезду. Дровишки занесла, печку затопила, да еще кое-чего к чаю взяла. Сейчас вам поставлю, вы пока тут располагайтесь, грейтесь.

Мама Али бросает вещи на скамейку у входа и идет осматривать избу, приглядывается к каждой мелочи, останавливается у портрета отца Али на трюмо. Але жаль маму. Антонина молча хлопочет. В избе темно, две лампочки справляются плохо. Стекла в окнах на месте. Мама прячется за пологом, будто уходит в отдельную комнату побыть одной. Аля помогает накрывать на стол. Они с Антониной разливают чай в старые чашки бабушки Таи – оранжевые в крупный белый горох. Пахнет мятой. Аля с Антониной переглядываются и улыбаются друг другу. Впервые за долгое время Алю не тошнит от этого запаха. Мята снова стала чем-то нормальным.

– Спасибо большое, Антонина, – говорит Аля.

– Можно просто тетя Тоня. Вот. Я тут вам приготовила капустники, рыбники, шаньги с картошечкой. Кушайте, – Антонина снимает полотенца с тарелок с широкими полями.

Мама выходит из-за полога, кончик носа красный, в глазах подрагивает грустный блеск. В печи потрескивают поленья.

– Тетя Тоня, расскажете нам, что случилось? Мы толком ведь не успели поговорить с вами, – говорит мама.

– Да что тут рассказывать. Такая беда. Тая в последнее время забывать все стала. Что было много лет назад помнит, а что вчера – не помнит. Приходит ко мне, приносит грибы. Я говорю: «Так ты уж вчера приносила, больше-то мне не съесть, я ведь теперь одна». А она говорит: «Как приносила? Я только из леса вернулась». Это значит, что она и вчера в лес ходила да забыла и снова в лес пошла. Вот, наверное, с заслонкой-то, наоборот, решила, что уже открыла. Трудно в таком возрасте одной жить.

– Надо было мне приезжать, помогать… – говорит мама и начинает плакать.

– Мила, да не вини ты себя. Тут не наездишься. Далеко ведь все-таки. Был Леша, так он помогал, а теперь… Мы с Таей друг другу помогали, и вот я одна осталась. Но у нас соседи добрые, ко мне уже приходили, спрашивали, чего надо. Они похороны и устроили. Я только вас позвала.

– Тетя Тоня, а что случилось с Алексеем? – Аля волнуется, что вскроет рану, но не спросить не может. – Простите, что спрашиваю.

– Ой… Утонул он, Аленька.

– Да вы что? Прямо как отец?

Мама сжимается. Антонина медлит с ответом, отпивает чай.

– Слушай, я ведь хотела тебе кое-что отдать. Сходим до моего дома? Мила ты тут подожди пока, мы быстро.

Антонина встает, Аля за ней. Антонина оборачивается в свой платок, Аля снимает с крючка у двери старую теплую куртку бабушки Таи, сует ноги в ее резиновые галоши и выходит за Антониной. Они идут по холму, и Але все кажется нереальным. В первую очередь – тишина. Слышен каждый шаг, будто по этой тишине ступаешь, а она недовольно отзывается под ногами. Замороженная Пинега разливается под обрывом дорожкой белого молока. Лес на том берегу наступает черной стеной. Бабушкина куртка большая и мягкая, как одеяло. Антонина открывает дверь и пропускает Алю в тепло. С кухни в коридор стекает уютный бледно-желтый, как сливочное масло, свет.

– Аля, давай присядем. Я хотела с тобой поговорить кое о чем.

– Хорошо, – говорит Аля, присаживается на стул прямо в коридоре.

– Да ты проходи в кухню-то. Разговор не из простых.

Аля садится за стол с белой кружевной скатертью, прямо как шесть лет назад. За окном плотным покрывалом на избу накинули ночь. Ни огонечка не видно, сплошная темень.

– Мне очень жаль. Из-за Алексея.

Антонина вдруг мотает головой.

– Ты не должна его жалеть. Я ведь об этом и хотела тебе рассказать.

– О чем именно? – У Али пересыхает во рту.