Люди пропадали и будут пропадать, кто знает, что с ними случается? Кто знает, где мой муж, жив он или мертв. Я не знаю и знать не хочу. Тогда я не то чтобы испытала облегчение. Я жила в страхе. Думала, он догадался о моем плане. Я боялась возвращаться домой, думала, он там, ждет меня, а в руках его блестит металл. Боялась за Милу, боялась, что ее украдут прямо из школы. Так и жила. Переехать мы смогли уже только в девяностых, когда квартиру обменяли. Тогда же я сменила имя. Ты ту квартиру даже не застала, родилась на следующий год.

Потом по телевизору стали крутить эту передачу, где люди ищут пропавших родственников или друзей. Я ее никогда не пропускала и все боялась увидеть его. Думала, он скажет, что потерял память, хочет найти хоть кого-нибудь, кто его знал. Таких историй множество. И многие такие люди оказываются на улице, им просто некуда пойти, у них нет ни документов, ни имени. Я думала, если увижу его на экране, совесть не позволит мне это проигнорировать, придется связываться с продюсерами передачи. Но нет, он так и не появился, он так нас и не нашел, если вообще искал.

Я бы не сказала, что теперь живу спокойно, что я освободилась от этого страха. Нет. Я все еще вздрагиваю, если кто-то звонит в дверь, когда я никого не жду. Я все еще разглядываю каждого старика на улице. Даже сейчас, а ведь он, скорее всего, уже умер.

Иногда я представляю, как он прожил эту жизнь. Может быть, у него была другая семья, может быть, он не трогал свою жену так, как меня, может быть, она не знала боли и страха. Может быть, его дочь – счастливая женщина, жена и мама. А может быть, у него сын, а может быть, он погиб еще тогда, много лет назад. Может быть, виной тот пистолет.

Я довольна своей жизнью, у меня ведь есть Мила, есть ты. Но теперь ты понимаешь, почему я была против твоего отца? Я не хотела, чтобы Мила повторяла мои ошибки. Но она пошла точь-в-точь по моим стопам. Рано выскочила замуж, не получила образования. К тому же твой отец был ненадежным человеком, твой дедушка хотя бы имел стабильную работу и мог нас обеспечить всем необходимым. А еще твой отец решил увезти вас с Милой в деревню. В деревню! В место, из которого я так стремилась уехать и больше не возвращаться. Я хотела, чтобы жизнь у Милы была лучше моей.

Я не говорю, что твой отец был хуже твоего деда. Он ведь никогда не поднимал руку на Милу, но для меня этого было недостаточно. А Миле любой мужчина казался подходящим, любой, кто ее поманит. Не хотела я так говорить о твоей матери, но так уж сложилось, и виновата в этом я.

Я боялась жизни, потому что боялась, что где-то там есть мой муж. Я могла бы развеять этот страх, в конце концов, найти его и успокоиться. Ведь в какой-то момент любому бы стало понятно, что он уже не вернется. Я осознавала этот страх и его беспочвенность. Поэтому я старалась не внушать его твоей матери, а потом пожалела, когда увидела, что ее бесстрашие сотворило.

Она была такая же бесстрашная, как и я, когда я уезжала из своей деревни вместе с мужчиной старше меня на пятнадцать лет. Я позволила ей сбежать. Но когда это все случилось, я решила, что, если смогу вернуть ее, – больше от себя не отпущу. Больше не доверю ее ни одному мужчине, потому что им нельзя доверять.

Думала, если вы вернетесь, я воспитаю тебя по-другому, покажу тебе, что мир – страшное место, чтобы ты была осторожной, чтобы с тобой не произошло того, что произошло с нами. Ты будешь мудрее и осмотрительнее, ты будешь сначала присматриваться и никогда не станешь кидаться в омут с головой.

Вы уехали на Пинегу, а я осталась здесь одна и сходила с ума от беспокойства за вас. Это ведь не то, что моя деревня, это было гораздо дальше. Пинега, самое верховье реки, край области. Как край мира для человека, который нигде не бывал.

Я не знала, что у вас там происходит, сотовых телефонов тогда не было, звонила Мила мне редко. А когда звонила, связь была такая плохая, что не понять, какое у нее настроение. Я спрашивала, хочет ли она домой, но она говорила, что ее дом теперь там. Мне было больно это слышать.

И вот однажды она позвонила и сказала, что Егор пьет. А я решила: где пьет, там и бьет. А я именно этого и ожидала. Страшилась, но ожидала, что это произойдет. Деревенский парень, что еще от него можно ожидать? Хотя и городские не лучше. Нет, не зависит это от того, откуда человек родом.

В тот же день я засобиралась на Пинегу, думала, он у меня получит, думала, утоплю, как котенка в реке.

Но куда ехать, я не знала. Мила говорила мне название деревни, и я его даже куда-то записала, но в той тревоге и смятении, которые меня охватили, найти эту бумажку не могла. Я решила разбираться уже на месте, взяла билет до Карпогор и поехала за вами, уверенная, что привезу вас домой и больше вы никогда и никуда от меня не уедете.

Снова поезд уносил меня из города. Я проезжала мимо своей деревни, где не была уже несколько десятков лет. Где-то там недалеко от железной дороги я впервые увидела твоего деда в пиджаке с чистыми руками и решила, что он мой счастливый билет. Но я ни о чем не жалею. Каждое мое решение приближало меня к тому, чтобы у меня появились вы.

К ночи я добралась до Карпогор. Люди помогли мне найти что-то вроде гостиницы, небольшой постоялый двор. Там я рассказала, что ищу дочь и внучку, фамилия – Мерзлые. Таких, мне сказали, тут в каждой деревне по несколько штук. Я сказала, что мне бы Таисью Степановну Мерзлую, и круг немного сузился. Хозяйка гостиницы пообещала завтра поспрашивать, у кого сын с женой и дочкой вернулся из города. Сына Таисьи Егор зовут, добавила я.

На следующий день мне подсказали, что надо ехать в Лавелу, попросили какого-то парня отвезти на машине. Оказалось, что это сосед Таи. Соболезновал мне, говорил, какая у меня красавица дочь и внучка. Я сидела вся напряженная, в машине запах стоял отвратительный – мокрая псина, перегар и что-то еще. Что-то сладковато-чесночное, будто чеснок сгнил от влаги и провалялся в машине.

Взгляд у него был недобрый, весь он был сухой, щуплый, напоминал комара, который крови еще не пил. Он все говорил и говорил о том, каким хорошим другом был Егор, как его жаль и как жаль Милу с Алей. Я не могла понять, о чем он толкует, поэтому спросила:

– О чем, ради бога, вы говорите? Вы знаете, что этот ваш Егор сделал?

– А какая теперь разница, что он сделал?

Я опешила, все еще не понимая, что к чему.

– Как это какая разница? Я еду дочь с внучкой забирать.

– Это правильно. Без Егора им нечего тут делать, – сказал он мне.

– А куда делся Егор? – осторожно спросила я.

– Как куда? Это что, проверка какая, а?

Он все больше злился, лицо его делалось напряженным.

– Нет, – мне стало страшно находиться с ним вдвоем, ехать по проселочной дороге, когда навстречу ни одной машины, а вокруг только глухие леса. – Я просто не понимаю, о чем вы толкуете. Что с Егором? Что с моей дочерью? Говорите, в конце концов!

– Вы по правде не слыхали?

– Нет! – Я была уже в отчаянии.

– Егор утоп.

– Что значит «утоп»?

– В Пинеге утоп.

Все вокруг казалось мне самым настоящим бредом, ночным кошмаром. Я ехала неизвестно куда и неизвестно с кем.

– Где моя дочь?

– Да у Таисьи Степанны дома.

– А внучка?

– А внучка ваша все около моей мамки вьется. Таисья Степанна слегла от горя, а Егорова жена там за нею ходит.

Егор погиб, значит, наконец поняла я. Таисья горюет, а моя дочь за ней ухаживает. Ухаживает за этой теткой, которая ей никто, а родную мать бросила одну. Нет, нехорошо так думать, она ведь мужа потеряла. Ну и слава богу, слава богу. Нет, нехорошо так думать. Но теперь ведь она вернется. Этот деревенщина прав, нечего ей здесь делать без мужа. К моему ужасу, я успокоилась. И весь оставшийся путь дремала.

Парня, как оказалось, звали Алексей. Он подъехал к их с матерью дому и позвал меня сначала туда – забрать тебя.

Я поднялась на холм и все смотрела на дом рядом с домом Алексея. Не могла оторвать взгляд, все мне в нем казалось убогим. Но когда я вошла в дом Алексея, оказалось, что убогим был этот дом. Сказать, что я была в ужасе – это ничего не сказать. Все вверх дном, такого беспорядка я давно не видела. Все в грязи, в каком-то хламе, мне казалось, что я даже не смогу тебя отыскать в этих завалах. Я громко постучала и крикнула, что приехала из Архангельска за своей внучкой. Из комнаты послышались шаги, тихое шарканье. Ко мне вышла женщина, растрепанная, потерянная. Я не могла понять, как она может присматривать за тобой, ведь очевидно, что присмотр нужен за ней. Я не могла понять, как моя дочь оставила тебя с этой юродивой.

– Где моя внучка? – спросила я. – Аля.

– Какое горе-то случилось! – крикнула она и кинулась рыдать у меня на груди.

Я вся сжалась, мне стало противно, ее рано поседевшие жесткие волосы щекотали мне щеку. Я ее оттолкнула, она отпрянула и с каким-то животным страхом на меня посмотрела. Впервые кто-то боялся меня. Это придало мне решимости.

– Где моя внучка? – повторила я.

Она молча попятилась, а потом повернулась и почти бегом направилась в комнату.

– Эй! – крикнула я и кинулась за ней.

Мы попали в еще одну захламленную комнату, где стояла кровать, на которой спала ты. Я подошла к тебе, погладила по голове. Ты выросла. Мы виделись в последний раз не так давно, но дети в этом возрасте быстро растут. Я заплакала, но показывать слабину той странной женщине не хотела, поэтому уткнулась тебе в трикотажную пижамку, слезы впитались в ткань – желтые цветочки на белом фоне стали тусклыми от влаги.