Ник улыбался странной улыбкой. Он плакал, прикрывая ладонью глаза. Часы у него на руке были великоваты, ремешок постоянно скользил, и временами ему приходилось вскидывать руку, чтобы часы не свалились.

В тот вечер я сделала много всего, но ни на шаг не приблизилась к решению насчет Эльфи: буду я ей помогать или нет. Я уложила маму и тетю Тину в постель с их любимыми Кэти Райх и Рэймондом Чандлером[17]. Мама с тетей похоронили четырнадцать сестер и братьев. Когда-то у них была большая семья – как две целые бейсбольные команды. Теперь из шестнадцати сестер и братьев они остались вдвоем. Они похоронили своих дочерей, мужей и родителей. Их мировоззрение было сформировано смертью, сеявшей трупы от джунглей Боливии до дальних границ Внешней Монголии. Тетя Тина шепнула мне два слова на плаутдиче, и я ее поблагодарила. Schlope Schein – эти слова она всегда говорила нам с Лени перед сном, когда мы были маленькими, и мир был прекрасным и новым, и до того дня, когда Лени покрасила стены своей квартиры в ярко-зеленый цвет, а потом бросилась в ледяную реку Фрейзер, оставалось еще много лет.

Я вышла на балкон, позвонила Радеку и оставила сообщение на автоответчике. Прости, что я повела себя как идиотка, сказала я. Можешь выставить меня злодейкой в своей будущей опере. Я пытаюсь вспомнить то чешское слово, которое ты иногда говорил, но оно напрочь забылось. Так что вот… если вкратце… Мне действительно очень жаль, что все так получилось. Я пару секунд подышала в трубку, хотела сказать что-то еще, но не стала ничего говорить.

Я подъехала к дому Ника, но не вышла из машины. Он протянул тонкие веревки от крыши к земле и закрепил их внизу мешками с песком. Они были натянуты, как струны на бас-гитаре. Видимо, это крепления для каких-то растений: бобовых стеблей до небес или, может быть, хмеля для пива, если хмель – вьющееся растение.

Я приехала к Джули, и она встретила меня на крыльце. Я не знаю, что делать, сказала я. Но с ней все будет в порядке? – спросила Джули. Да, наверное. У тебя есть вино?

Мы пили вино и разговаривали допоздна. Ее дети уже давно спали. Мы спустились к реке, встали на берегу и принялись наблюдать, как рыбы (наверное, рыбы) выпрыгивают из воды и снова падают в воду, словно она – кипяток, и им больно и страшно. Смотри, я указала на здание вдалеке, Сент-Одильскую больницу с ее башнями, корпусами и гигантским неоновым крестом. Интересно, где окно Эльфи, сказала я. Мы вернулись в дом Джули и поднялись проверить детишек. Они были на месте и крепко спали.

Ты же не станешь этого делать, сказала Джули, когда мы снова уселись на веранде. Просто не сможешь. Да, ответила я. Точно ли не смогу? Нет, сказала она. Точно не сможешь. Потому что меня посадят? Да, сказала она. Но не только поэтому. Потому что я до конца своих дней буду мучиться чувством вины? Я не знаю, сказала она. А как ты все это устроишь? Вместе с Ником и вашей мамой?

Да, наверное. Но…

Значит, вы соберетесь все вместе, она выпьет эти свои препараты и умрет…

Да…

Те препараты, о которых ты слышала в Портленде?

Да…

И как вы потом будете объясняться с полицией?

Я не знаю, сказала я. Она сама так решила, сама приняла таблетки.

Да, сказала Джули. Но вы ей не помешали.

Ну да…

Больше того: вы сами добыли для нее таблетки.

Да, я понимаю…

Значит, вы соучастники. Или пособники. Или как там оно называется?

Да, наверное…

Джули подлила нам обеим еще вина, и мы с ней надолго замолчали.

Я все понимаю, сказала я. Ник с мамой могут с ней попрощаться, потом уйти. Я сама дам ей таблетки и возьму на себя всю ответственность… чтобы снять подозрения с мамы и Ника. Не знаю…

Мне что-то подсказывает, что ты не станешь этого делать.

Да, наверное. А мне что-то подсказывает, что она справится и без меня.

Может, и нет. В смысле… все еще может перемениться.

Да, может.

У Джули зазвонил телефон, и она ушла в дом. Я осталась сидеть на веранде. Я гнала от себя мысли о папином самоубийстве, о его раскромсанном теле на рельсах, стараясь сосредоточиться на окружающих меня деталях. Вот дверь с облупившейся желтой краской, рваная сетка на второй двери, вот велосипеды и роликовые коньки, мешок со свежей землей, маленький керамический слоник. Интересно, явится ли мне знак? Некое указующее знамение. Я решила, что если в ближайшие десять секунд никто не пройдет мимо дома Джули, значит, везти Эльфи в Швейцарию – плохая идея. Был поздний вечер, на улице похолодало – вряд ли кого-то потянет гулять. Я медленно досчитала до десяти. Мимо прошла кошка. Совсем непонятно. Я проверила телефон. От Дэна пришло электронное письмо под заголовком «Раскаяние». Секунду подумав, я нажала «Стереть» и опять начала считать до десяти, но не успела закончить. Джули вернулась и подлила нам обеим еще вина.

Было уже совсем поздно. В окнах соседних домов потихоньку гас свет. Из переулка за домом доносился звон разбитых бутылок. Мы решили пойти внутрь и сыграть песню на электроорга́не, который моя мама притащила Джули посреди ночи под проливным дождем несколько недель назад. «Воспоминание о Фестивале свободы» Дэвида Боуи.

Мы не то чтобы пели, а бормотали слова, путаясь и запинаясь. Звук электрического органа хорошо подходил меланхоличной мелодии. Мы знали песню вдоль и поперек, просто не очень хорошо. Мы пели сдержанно, вполголоса, и поэтому получалось комично. Мне кажется, мы обе хотели отдаться песне, спеть ее смело и искренне – так, как мы ее помнили с юности, – но было поздно, наверху спали дети, мы с Джули устали, и было уже совсем поздно.

На подземной парковке Сент-Одильской больницы я ругалась с мужчиной, который стоял рядом с женой, державшей на руках маленького ребенка. Высадив маму и тетю Тину у входа в реанимационное отделение, я попыталась приткнуть машину на маленьком пятачке, поскольку с местами внизу было туго. Я услышала, как тот мужчина мне крикнул: Какого черта?! Ты что творишь? Я вышла из машины и вежливо поинтересовалась, что он имеет в виду. Он сказал, что я встала вплотную к его машине, и если я ее поцарапаю, задену дверцей или боковым зеркалом, то я, на хрен, с ним не расплачусь.

Вы серьезно? – спросила я. Вы действительно полагаете, что я буду платить, если задену вашу дурацкую машину?

Он стоял рядом с женой и ребенком, они все таращились на меня. Я не кричала, но говорила достаточно громко. Он меня разозлил. Я сказала ему, что приехала узнать, жива ли еще моя сестра или нет, что места для машин очень узкие, если он вдруг не заметил, и я не задела его машину, когда заезжала, пусть подойдет и посмотрит, моя машина стоит точно между двумя линиями, он вообще любит кого-нибудь, кроме себя, он вообще понимает, что люди важнее машин?!

Я обратилась к его жене и спросила, как ее угораздило выйти замуж за такое чудовище, как ей не противно делить с ним постель и рожать от него детей? Я сказала ей, что моя мама сейчас наверху, моя мама пытается осознать, почему ее дочери хочется умереть, и моя тетя тоже сейчас наверху и тоже пытается осознать, почему ее дочери хотелось умереть, так что в жизни есть вещи гораздо важнее машин.

Я подошла к ним вплотную. Я продолжала гнуть свою линию. Как вы могли выйти замуж за такое чудовище? Вы что, не видите, что я не задела вашу дурацкую машину?

Они таращились на меня, как на сумасшедшую. Женщина попятилась, прижимая ребенка к груди, и что-то тихо сказала мужу, который яростно тряхнул головой, слово ему в ухо попала вода, а потом пошел прочь вслед за женой и ребенком.

Я наблюдала, как они уходят. Потом присела на корточки рядом со своей машиной, подальше от его машины, и попыталась восстановить сбившееся дыхание. Я вошла в лифт и нажала на кнопку нужного этажа, где были Эльфи и все остальные. Женщина, на которую я наорала, ехала в том же лифте, но одна. Без ребенка и мужа.

Простите меня за все, сказала я ей и неопределенно взмахнула рукой, указав куда-то вдаль. Я уверена, у вас хватает своих проблем. Я была не права и хочу извиниться.

Она смотрела на световое табло, где зажигались номера этажей. Мне хотелось, чтобы она все поняла и сказала, что простила меня. Мне хотелось, чтобы все было по-человечески. Я еще раз попросила прощения. Я прошептала: У меня жуткий стресс. Она смотрела на номера этажей. Лифт поднимался. Наконец женщина вышла, не сказав мне ни слова. Я смотрела, как она идет по коридору, перекладывая тяжелую сумочку с одного плеча на другое, а потом двери лифта закрылись.

Тетя Тина сидела в крошечном вестибюле у входа в реанимационное отделение. Она была в красном спортивном костюме и белых кроссовках – таких крошечных, словно детских. Она держала в руке карандаш и решала судоку. Увидев меня, отложила газету и поднялась мне навстречу. Мы обнялись. Тетя Тина сказала, что мама сейчас у Эльфриды, что Николас тоже был здесь, но его срочно вызвали на работу, что Эльфрида не спит и ее уже сняли с аппарата искусственного дыхания. Она сказала, что сходит за кофе. Тебе принести? Она спросила, все ли у меня в порядке. Я рассказала ей обо всем, что произошло на подземной парковке: как я наорала на ни в чем не повинную женщину – мол, она родила от чудовища, – и тетя Тина сказала, что это нестрашно, что меня можно понять и простить.