Джули поехала со мной к школе Кельвина, но Бенито Зетины Морелоса не было на стадионе. Лишь старшеклассники сидели на футбольном поле, курили траву и изображали из себя крутых. Когда тебе забирать детей? – спросила я у Джули. Она сказала, что сегодня они до вечера будут с Майком. Поэтому она и позволила себе маленькое удовольствие завалиться с коллегами в «Легион».

Я предложила съездить на Мусорный холм.

Раньше на месте Мусорного холма была свалка, потом его засеяли травой, и теперь там можно гулять в теплое время года и кататься на санках зимой, хотя везде стоят знаки: «Катание со склонов запрещено!» Холму дали какое-то красивое название, но никто его не помнит, а табличка так густо закрашена граффити, что ее уже и не прочтешь. Все называют его Мусорным холмом – даже мэр, который не столько мэр, сколько аукционщик, распродающий город по кусочкам любому, кто больше заплатит. Холм не очень высокий, но все равно это самая высокая точка в Виннипеге, и мне нужно было вскарабкаться поближе к Богу, хотя я сама толком не знала, зачем: то ли молить его о милосердии, то ли проломить ему череп. Или, может быть, просто поблагодарить. Этот совет мне дала тетя Тина, когда умер мой папа. Она сказала, что даже если я не совсем верю в Бога, все равно это хорошая практика: закрыть глаза и мысленно перечислить все, за что ты благодарна – судьбе или Богу, неважно.

Мы с Джули поднялись на вершину, уселись прямо на землю, на колючую пожухлую траву, и принялись вспоминать, как мы однажды устроили тут фотосессию, сто лет назад, в незапамятные времена, когда учились в десятом классе.

Ты устала? – спросила она.

Я сказала, что составляю мысленный список.

Список чего?

Всего, за что я благодарна.

А я есть в этом списке?

Ты еще спрашиваешь!

Она тоже закрыла глаза и начала составлять свой собственный список.

Это может быть что-то совсем пустяковое, например, когда утром открываешь хлебницу и видишь, что хлеб все-таки не заплесневел, и значит, дети не останутся без тостов на завтрак? – спросила она.

Да, сказала я, не открывая глаз. Прямо сейчас я благодарю Бога за завинчивающиеся крышки.

О, кстати, сказала она. И за отставленный большой палец.

Ты уже протрезвела? – спросила я.

Уже да.

Так вот, я загуглила и посчитала, сколько оно будет стоить…

Что ты загуглила?

Клинику в Цюрихе.

Ясно.

Сама процедура стоит пять тысяч двести шестьдесят три доллара и шестнадцать центов. Плюс девять тысяч двести десять долларов и пятьдесят три цента на сопутствующие расходы.

Что такое сопутствующие расходы? – спросила Джули.

Медицинское обслуживание, госпошлина, похороны.

Но ведь ты же не будешь ее хоронить прямо там.

Нет, не буду. Я привезу ее тело домой.

Тело или прах?

Конечно, прах.

Сколько там стоит кремация? – спросила Джули.

Не знаю.

Мне кажется, тебе не стоит этого делать, сказала она. Все равно это только для тех, кто и так умирает.

Нет, для душевнобольных людей тоже. Есть такое понятие: «усталость от жизни». По швейцарским законам люди, уставшие от жизни, имеют такое же право на смерть, как и все остальные, кому хочется умереть. Она, может, и не умирает. Но она точно устала от жизни.

Мы смотрели на город, на небо и друг на друга. Джули улыбнулась и произнесла мое имя. Я тоже произнесла ее имя. Я даже не знаю, сказала она.

Я не хочу, чтобы она умирала, сказала я. Но она умоляет. Не просит, а именно умоляет. И что мне делать?

Джули покачала головой и повторила, что она не знает. Потом предложила чуть-чуть подождать и посмотреть, что будет дальше. Может быть, на этот раз лекарства помогут. Лучше все-таки подождать. Я сказала: Да, наверное. Но я боялась, что Эльфи выпустят из больницы и на том все и закончится. Она уйдет навсегда.

Мне кажется, эта затея с Цюрихом просто невыполнимая, сказала Джули.

На первый взгляд – да. Но ничего невозможного в этом нет. Я могу ей помочь. Я должна ей помочь.

Ты ничего не должна, сказала Джули. Подожди, и посмотрим, что будет.

Двадцать один процент пациентов той клиники – не смертельно больные, а просто уставшие от жизни.

А как ты сама будешь жить, зная, что ты помогла ей уйти?

Или не помогла.

Да, или так, сказала Джули.

Мне нужно было вернуться в больницу, чтобы забрать всю нашу команду и отвезти всех на ужин, ведь что бы ни происходило, человеку все равно надо питаться, хотя сама мысль о еде почему-то казалась нелепой и даже немного неловкой, а Джули сегодня встречалась со своим юнгианским психотерапевтом. Не рассказывай ему о нашем разговоре, сказала я. Не волнуйся, сказала Джули, все строго конфиденциально. Нет, я серьезно. Он может сообщить в полицию, если решит, что готовится преступление. Джули меня обняла и пообещала никому не рассказывать о нашем разговоре. В том числе и своему психотерапевту. Ты вся дрожишь, сказала она. Я чувствую, как твое сердце бьется о ребра. Вдалеке раздались голоса. Женщина говорила: Да ладно! Серьезно?! Иди ты в жопу. Мужчина ей отвечал: Сама иди в жопу. Женщина: Ты вообще знаешь, сколько я потратила денег? Мужчина: А сколько я их потратил, ты знаешь?

Ого, сказала Джули. Каждый захочет заполучить такого товарища в свою команду дебатов. Шикарная встречная аргументация, ты, баран.

У нее прямо над головой просвистела тарелка-фрисби, едва не задев ее по волосам.

О Боже, сказала Джули. Я вдруг поняла, что последним моим словом в жизни могло бы стать слово «баран». Пообещай мне, что, если такое случится, ты никому-никому не расскажешь? Во имя нашей давней дружбы.

Обещаю, сказала я. Можешь не сомневаться. А какое ты хочешь последнее слово?

Даже не знаю. Может быть, presto.

В смысле, раз-два – и все? Вот ты меня видишь, а вот уже нет?

Да, типа того.

Договорились. Я скажу твоим детям, родителям и всем остальным, что последним твоим словом в жизни было слово presto.

Спасибо.

Мы поужинали в маленьком кафе на бульваре Провенчер рядом с больницей, потом вернулись в мамину квартиру и уселись играть в одобряемый меннонитской доктриной «Голландский блиц». Мама и дядя Фрэнк ругались на плаутдиче, если проигрывали, все кричали и вопили, карты летали по столу, и маме пришлось сделать маленький перерыв, чтобы отдышаться и воспользоваться ингалятором с нитроглицерином, а дядя вколол себе инсулин. Потом я по-быстрому застелила постели для Шейлы и дяди – сама я собиралась спать на надувном матрасе в гостиной – и пожелала всем спокойной ночи. Завтра нам рано вставать, в пять утра. Перед сном мы с Шейлой еще долго сидели у нее на кровати и говорили о наших сестрах, Лени и Эльфи, об их неизбывной печали. Мы говорили о наших мамах, Лотти и Тине, и об их неугасающем оптимизме. Я спросила у Шейлы, чем сейчас скреплена ее нога. Гайками, болтами, металлическими пластинами и стальной проволокой. Она показала мне шрамы, испещрявшие всю ее ногу сверху донизу. Она открыла коробку шоколадных конфет, и мы съели по две. Я уверена, что с твоей мамой все будет в порядке, сказала я. Она крепкая женщина. Это верно, сказала Шейла. Она – Игги Поп в мире пожилых менонитов. Мы съели еще по две шоколадные конфеты. А потом я поехала к Эльфи в больницу.

Я взяла старый папин велосипед, который мама хранит в подвале, и поехала прямо по набережной вдоль разлившейся реки. У больницы я даже не стала запирать велосипед на замок, просто бросила его в траву у входа в корпус Палавери, как будто я снова была ребенком и опаздывала к началу «Волшебного мира Диснея» по телевизору. Дежурная медсестра на посту сказала мне, что уже очень поздно, но я заявила, что у меня очень важные новости, которые не могут ждать до утра. Она мне не поверила, но пропустила в палату. Она была в отделении одна, ей не хотелось затевать битву, а хотелось скорее дочитать последние главы «Кода да Винчи».

Эльфи спала на боку, лицом к стене. Я приподняла краешек одеяла и улеглась рядом с ней. Она лежала ко мне спиной, но ее рука покоилась на плече, словно она обнимала себя во сне. Я прикоснулась к ее руке и легонечко сжала. Как странно, подумала я, что эта обмякшая, тонкая кисть способна сотворить такую прекрасную, мощную музыку. Я подстроила свое дыхание к ее дыханию, медленному и ровному. Я закрыла глаза и задремала. Не знаю, сколько я проспала: час или два. Или, может быть, двадцать минут.

Когда Эльфи была маленькой, она часто ходила и разговаривала во сне. Родители запирали все двери, чтобы она не вышла из дома посреди ночи. Я принялась тихонечко напевать песенку об утятах, плывущих в море. Детскую песенку, которой Эльфи меня научила давным-давно. Песню о смелости. О том, что не надо бояться быть не такой, как все. Она не проснулась. Кажется, не проснулась. Мне не хотелось от нее уходить, но пришлось. Когда я шла к лифтам, медсестра попросила меня на будущее уважать больничные правила и соблюдать часы посещения. Я сказала: Конечно. В будущем я начну уважать все-все-все. Папин велосипед так и лежал в траве, мокрой от вечерней росы. Когда я его подняла, он показался мне легче, чем был, и я внимательно его осмотрела, чтобы убедиться, что это действительно тот же самый велосипед. Да и откуда было бы взяться другому? У нас тут не велосипедный парад. Я уселась в седло и поехала в темноту.

Дома все уже спали, пережидая ночь в сновидениях. Я улеглась на надувной матрас на полу в гостиной. Прямо передо мной стоял книжный стеллаж. На одной полке выстроились в ряд все мои книги о Ронде (каждая подписана «С любовью и благодарностью»). Были там и солидные тома серии «Мастеров канадской литературы» с их фирменными корешками, но в основном – детективы в мягких обложках, любимые и зачитанные до дыр. Некоторые из них, самые толстые, были разрезаны пополам – или даже на три части – и скреплены канцелярскими резинками, потому что мама никогда не выходила из дома без книги, но не любила таскать с собой толстые, громоздкие издания. Также на полках стояли книги авторства маминых знакомых: детей подруг, знакомых прихожан из церкви, – несколько томов старой классики и сборник стихотворений Кольриджа, бывшего воображаемого возлюбленного Эльфи. Я взяла его с полки и прочитала несколько стихотворений, включая и это: