– Мы должны действовать совершенно иначе, – лихорадочно бормочет Ганс.
Алекс молчит, он предпочел бы закрыть глаза и вернуться ко сну.
– Мы ошибались, когда думали, что к переменам приведут мыслители, – говорит Ганс. – Интеллектуалы, пф-ф-ф. Пусть рыбак Дмитрий нигде не учился, но он понимает о добре и зле больше многих людей, мнящих себя образованными. Люди, Алекс. Толпы. Чтобы до них достучаться, нужно говорить на понятном им языке. Для обращения к людям нужно найти слова.
– Ш-ш-ш, – шипит Алекс.
С одной стороны, он опасается, что кто-нибудь их подслушает и сделает свои выводы, а с другой – не хочет ничего больше слышать о Германии. Он пытается представить, что бы случилось, если бы сейчас Ганс впервые показал ему свои антигосударственные записи. Как бы он поступил? Стал бы снова рисковать всем ради свободы страны, с которой никак не связан? Если и умирать за свободу страны, то только за Россию!
Ганс неожиданно послушно замолкает и курит, неподвижно сидя в темноте с выпрямленной спиной. Алекс смотрит на него, пока у него не закрываются глаза, пока в ушах снова не звучит «Калинка».
В Варшаве студенческая рота пересаживается из вагона с дырявой брезентовой крышей в поезд отпускников, полный военнослужащих вермахта, скоро они впервые за несколько месяцев увидят своих родителей, жен, детей, становится еще шумнее, звучит еще больше песен. Алекс сидит плечом к плечу с незнакомцами, но его душа и мысли бесконечно далеко. Он думает о Нелли, видит во сне мать, и в полудреме, между сном и явью, они сливаются воедино. Если ему и суждено погибнуть, то только ради них!
Вдруг он видит перед собой дорогое сердцу лицо отца, видит улыбающуюся
В Мюнхен они прибывают холодным дождливым утром. После долгого сидения в тесном вагоне все радостно расходятся, хлынув в разные стороны, превращаясь из солдат в простых людей. Алекса охватывает нетерпение, ему кажется, что он движется слишком медленно. Не в силах больше ждать, он срывает с себя кепку и подставляет дождю вспотевшие немытые волосы. Он бы с удовольствием разделся до белья прямо здесь, избавился бы от вонючей солдатской формы и вернулся к гражданской жизни! К жизни!
Пока остальные солдаты пятиконечной звездой разбегаются в разные стороны, Ганс стоит на перроне и изучает расписание поездов. Перед отъездом в Россию ему пришлось отказаться от своей студенческой комнаты, он сделал это с тяжелым сердцем, но экономия была весьма значительной. Скорее всего, теперь он смотрит расписание ближайшего поезда в Ульм.
Алекс сопротивляется желанию уйти, как сделали все остальные, долгожданная свобода так и манит. Порой дружба требует некоторых жертв. Алекс надевает на голову промокшую кепку, подходит к Гансу и примирительно кладет руку ему на плечо. Примирительно? Почему, собственно, примирительно, они ведь и не ссорились вовсе, ссора ограничилась предостерегающим «ш-ш-ш». Однако теперь, когда они вернулись сюда, в «столицу движения», этот жест кажется Алексу необходимым шагом навстречу. Он отчетливо понимает, что поступил бы так же, если бы сейчас Ганс стоял перед ним со своими опасными листовками.
– Ни один порядочный железнодорожник не пустит тебя в таком виде в вагон, – со смехом говорит он, – пойдем со мной, примешь у меня ванну!
Ганс с облегчением кивает и следует за ним.
Осень 1942 года
Осень 1942 года
Гжатск и Ульм, война и детство – сложно представить два более разных места, однако теперь они кажутся похожими. Сестры выглядят бледными и раздраженными, как измученные солдаты, и Ганс постоянно боится спровоцировать взрыв необдуманным словом или поступком.
Отца и правда освободили из тюрьмы всего через восемь недель заключения – за примерное поведение, но теперь ясно, что лицензии налогового аудитора он лишится. Национал-социалистический союз юристов не нуждается в таком человеке, а без членства в союзе работы не найти, разве только простым бухгалтером, но бухгалтером много не заработаешь. Поэтому отец всегда в плохом настроении и срывается на Инге, которая и так завалена бумажной работой.
– Да что вы понимаете! Легко говорить громкие слова, сидя в Мюнхене! – возмущается Инге, когда Ганс утверждает, что нужно воспринимать исключение отца из союза как честь, что ни один порядочный человек не должен состоять в национал-социалистической организации. «Вы» – говорит Инге, потому что сейчас Софи для нее как бельмо на глазу. Инге считает, что сестра работает недостаточно усердно.
– Все всегда на мне, – вздыхает Инге, – все всегда ложится на старшего.
Конечно, она несправедлива по отношению к Софи, да и к Лизерль, которая взяла отпуск на своей работе в Тюбингене, тоже. Теперь они обе разрываются между работой и домашним хозяйством, совсем как и Инге. Мамино состояние ухудшилось. Она лежит в постели совершенно без сил. Софи и Лизерль по очереди приносят чай и суп, порой заглядывает Ганс и дает врачебные советы: много пить, много спать, много отдыхать.
«Много отдыхать». Он и сам знает, насколько глупо это звучит в такие времена, как сейчас, но в голову не приходит ничего лучше.
– Молись, дорогая матушка, молись побольше. Лизерль, будь добра, почитай маме что-нибудь из Библии!
– Очень сомневаюсь, что в следующем семестре смогу вернуться к учебе, – иногда грустно вздыхает Софи, выходя из спальни матери, и Ганс тогда отвечает:
– Союзники уже в Северной Африке, долго ждать не придется. Потом отец снова сможет нормально работать, мама поправится. До тех пор денег нам хватит, как-нибудь проживем.
Софи улыбается, но Ганс видит, что она не верит. Софи постоянно нервничает и курит еще больше прежнего.
Для Софи лето было сплошной чередой неудач, начавшихся еще на вокзале. Проводив поезд в Россию, Софи направилась к их с Трауте велосипеду, но его нигде не было. Кто-то украл велосипед, пока она, прощаясь, стояла у ограды. Пришлось признаться в этом Трауте. К счастью, злилась Трауте недолго, и потом они вместе отправились к Гансу домой, чтобы убраться. Сам он перед отъездом не успел. Софи рассердилась на старшего брата за то, что он повсюду оставил конверты и почтовые марки. В ящике стола даже лежали листовки! К счастью, на них наткнулись они с Трауте. Страшно представить, что бы произошло, если бы их обнаружил кто-то другой.
Несколькими днями позже Софи отправилась в Ульм – исполнять трудовую повинность на местном военном заводе. Там ей с утра до вечера приходилось стоять на конвейере и вкручивать шурупы, как дрессированной обезьянке, каждый день одно и то же. Работницы завода смеялись над студентками:
– Ты, может, и читала Шопенгауэра, но стоит немного поработать – и уже валишься с ног?
Конечно, Софи не опускала руки – она помнила о листовках. «Оказывайте пассивное сопротивление, где бы вы ни находились», и теперь в хорошо смазанном немецком механизме будет несколько незакрученных винтиков. Подневольным работницам из России и Польши – некоторые из них были еще совсем детьми – приходилось куда хуже, чем студенткам. Софи хотелось закричать каждый раз, когда одну из этих бедных девушек били без всякой причины. Вместо этого она просто стискивала зубы и думала об обеденном перерыве.
– Я же обещала продолжить наше дело, – объясняет она Гансу. – Если не в Мюнхене, то в Ульме.
Поэтому она частенько обедала со старыми друзьями. Хорошими друзьями, надежными друзьями. Конечно, Софи не могла рассказать им подробности, но было очевидно, что она ищет соратников для тайной организации сопротивления. Одному из этих друзей – еще школьнику, которому только исполнилось восемнадцать, но очень восторженному и готовому на все, – Софи передала часть присланных Францем денег. Юноша купил гектограф, но утопил его в Дунае. Потом он, заикаясь, сказал, что хотел помочь – и поможет! – но страх оказался слишком велик.
Софи не понаслышке знает, что такое страх, поэтому сердилась недолго. Страх неотступно преследовал ее все лето – страх за жениха, за родителей, за находившихся в России братьев и, конечно, за Шурика. Известие о смерти Эрнста Редена невероятно огорчило и разозлило ее, но ни гнев, ни горе не смогли подавить проклятый страх.
К тому же осенний авианалет на Мюнхен оставил свой след не только в городе, но и в душе Софи. Комнаты, в которой она прожила несколько дней, став студенткой, больше не существует. В доме никого не было, когда зажигательная бомба пробила крышу, теолог и его семья не пострадали, но на следующий день Софи стояла перед грудой обломков, где нечего было разбирать, и тряслась от страха, которого никогда прежде не испытывала.
От страха не проснуться после ночной бомбардировки.
От страха быть уличенной в предательстве.
От страха быть уличенной слишком рано, до того как они чего-нибудь добьются, до того как «Белая роза» расцветет в полную силу.
Постоянный страх – вот что делает Софи такой раздражительной и уязвимой к сетованиям Инге и укоризненным взглядам Лизерль. Ганс частенько вспоминает Россию, вернее последние недели в бункере: атмосфера как перед прорывом фронта, воздух звенит от напряжения, кажется, будто вот-вот начнется лагерная лихорадка.