«Если бы только Вернер был здесь, – думает Ганс, – его спокойный нрав пошел бы на пользу всем нам». Но Вернер все еще на войне и вернется не раньше Нового года.

Зато приехал Алекс – чтобы поддержать Ганса, но в первую очередь – чтобы расширить круг сопротивления. Дома Алекс пробыл недолго, там он по обыкновению продолжал ругаться с Элизабет, но настоящей неожиданностью стало то, что теперь он серьезно поссорился с отцом, возможно впервые в жизни. Повод был пустяковым, по крайней мере по мнению Ганса, однако для Алекса вопрос имел национальное значение. Алекс видел бедные крестьянские избы, ветхие лачуги, в которых живут русские – настоящие русские! – и теперь уютный особняк, украшенный вязаными салфетками и коврами, кажется ему оскорблением. Отец спросил, не заделался ли Алекс коммунистом, ценит ли жизнь, которую они с Элизабет построили для него здесь, в Германии? Ради него – него! – они решились на побег, полный опасностей, сделали все, чтобы дать ему хорошую жизнь, и вот его благодарность?!

– Разве я просил о такой жизни? – выкрикнул Алекс, разумеется по-русски, со своими он больше не говорит на другом языке, а потом выбежал из дома и с тех пор не возвращался.

По словам Алекса, лучше бродяжничать по ночам в компании опустившихся пропойц, лучше курить и пить, чем хотя бы час пролежать в слишком мягкой постели!

Бродяжничать, пить и курить – все это Ганс и сам может ему предложить, и вот они оба в Ульме, оба в некоторой мере бездомные.

Здесь Алекс становится для Ганса опорой, но еще большей опорой он становится для его сестер. Алекс всегда обладал определенной привлекательностью, а теперь, вернувшись из России, еще больше притягивает своей экзотичностью. Поздно вечером, когда Инге наконец заканчивает бумажную работу, а Лизерль вместе с матерью совершают ночную молитву, все пятеро собираются на мансарде, в бывшей детской, и Алекс играет на старой гитаре Ганса красивые русские песни. Ганс уже знает все слова наизусть, а сестры его слушают пение с восторженным видом, на припеве одной из песен Софи начинает громко подпевать, и остальные смотрят на нее с удивлением.

– Этой песне меня научили русские девушки на заводе, – объясняет Софи. – Они такие славные и даже не понимают, как несправедливо с ними обращаются. Когда бригадир на них кричит, они просто смеются. Что им остается? А еще они поют. Поют при любой возможности.

Инге и Лизерль уходят поздно. Иногда часы показывают далеко за полночь, когда они, сонно покачиваясь, спускаются в свою комнату. Софи остается до утра, с заспанными и покрасневшими глазами обсуждая происходящее. Пополнить свои ряды, привлечь на свою сторону как можно больше людей – Софи успела прийти к тому же мнению, что и Ганс, и предложение Вилли поехать навестить своих друзей в Сааре вызывает у нее волну энтузиазма.

– Я снова переговорю с местными жителями, – говорит она, затягиваясь сигаретой, – они нас поддержат. Когда дело касается каждого, то любой даже самый большой страх можно преодолеть.

– А как же Берлин? – внезапно спрашивает Алекс.

Ганс округляет глаза от удивления:

– У тебя есть друзья в Берлине, и ты говоришь об этом только сейчас?

– Не у меня, – отвечает Алекс, – у Лило. Она думает, что могла бы связаться с человеком по имени… Харнак, его зовут Фальк Харнак. Лило не в восторге от моей идеи, говорит, у нее нехорошее предчувствие, но ради меня она сделает все, что необходимо. Брат Харнака в тюрьме. Он занимался шпионажем в военных кругах и передавал русским важную информацию, по крайней мере в этом его обвиняют. К сожалению, большее мне не известно, но Лило считает, что Фальку Харнаку можно доверять. – Немного помолчав, Алекс добавляет: – Кажется, когда-то она была с ним помолвлена.

– Тебя это не смущает? – спрашивает Софи, и Ганс невольно улыбается.

– Лило задала мне тот же вопрос, – отвечает Алекс. – Ума не приложу почему.

– Харнак, – повторяет Ганс, возвращаясь к теме. – Военные круги – это прекрасно, Берлин – тоже, что нам нужно делать?

– Достаточно одного звонка, – отвечает Алекс. – Вернее, двух: я звоню Лило, а она звонит Харнаку. Кажется, сейчас он в Хемнице.

– Хемниц, – задумчиво повторяет Ганс. – Хорошо. Что еще у нас есть?

– Гамбург, – отвечает Софи. – Трауте оттуда родом, и у нее столько знакомых…

Ночь за ночью плетутся сети, которые вскоре затянутся на шеях преступной правящей клики, и когда они сидят вот так, втроем, предаваясь размышлениям о будущем, поглощая чай и табак, чтобы оставаться бодрыми, Ганс практически видит эту картину у себя в голове. Он снова идет в маршевой колонне, снова впереди всех, он предпочел бы пропустить этап планирования со всеми его опасностями и трудностями и оказаться сразу там, в будущем. Когда-то отец был мэром. Сколько всего сможет добиться сам Ганс, когда будет побежден этот проклятый фашизм…

– Нам нужны деньги, – говорит Софи, – больше денег.

– Я могу добавить еще, – отвечает Алекс.

Софи качает головой:

– На этот раз твоих карманных денег будет недостаточно. Мы ведь решили, что теперь нам нужно несколько тысяч листовок. Это означает несколько тысяч листов бумаги, несколько тысяч конвертов и марок. И новый большой гектограф – такой, с ручкой. А лучше несколько. Если мы хотим достучаться до тысяч людей, то нужно печатать листовки в огромном количестве.

– Я попрошу Гриммингера помочь с деньгами, – говорит Ганс. – Думаю, он будет на нашей стороне. Ойген Гриммингер – налоговый аудитор, как и отец, и его представитель в Бюро доверительного управления, теперь уже не временно, потому что отец не сможет вернуться на свою старую должность. Отец и Гриммингер знают друг друга целую вечность, и Гриммингер всегда оказывался рядом, когда наша семья попадала в неприятности, – поясняет Ганс. – Как ты, наверное, уже и сам понял, мы чаще других попадаем в неприятности.

Алекс смеется:

– Это ваша особенность!

Гриммингер – человек от природы отзывчивый, он всегда готов протянуть руку помощи, но сейчас это в его же политических интересах: жена Гриммингера – еврейка.

Последние несколько дней Гриммингер частенько приходил к Шоллям, чтобы обсудить рабочие вопросы, и Ганс неоднократно вовлекал его в безобидные разговоры. Ему показалось, что Гриммингер – убежденный пацифист, но он слишком долго жил при диктатуре, чтобы от него можно было добиться чего-то конкретного. Вдобавок ко всему рядом всегда сидит отец, и смотрит он мрачно и недоверчиво. Отец только что вышел из заключения и теперь держит ухо востро. Ганс не хочет впутывать и его.

– Думаю, лучше поговорить с Гриммингером у него дома, в Штутгарте, – говорит Ганс. – Такие вещи не обсуждаются на ходу. По дороге можно заглянуть к Негелям. Они друзья семьи, надежные люди с моральными принципами. Их дочка Роза когда-то была влюблена в меня по уши!

Софи хочет поехать с ними, но Инге решительно возражает. Мол, одно дело – Алекс с Гансом, которые только что вернулись с войны, они заслужили небольшую «увеселительную поездку». Но не Софи. Поэтому Софи остается дома и моет посуду так раздраженно и нервно, что разбивает две чашки за вечер.

Из Штутгарта Алекс и Ганс возвращаются с хорошими и плохими новостями. Хорошая: Гриммингер не сказал «нет», плохая – он также не сказал «да». Просто пробормотал, что должен тщательно все обдумать, учитывая их с женой положение. Однажды он уже потерял работу из-за «еврейского родства», он находится под подозрением. А тюремное заключение, пусть даже и на короткий срок, может погубить его жену. Если он, арийский супруг, будет осужден, то жена лишится всех привилегий, и Ганс знает, что это означает. Да, Гриммингер не раз подчеркивал, что с радостью поможет Шоллям в любое время, в том числе и материально, но сейчас Ганс просит деньги не на аренду и не на оплату обучения. Ганс и сам должен все понимать.

Другой визит оказался еще менее удачным.

– И слышать не хочу, – отрезал старший брат Розы и добавил, что это слишком опасно, более того – совершенно бессмысленно. Можно подумать, на Гитлера произведут впечатление несколько красивых слов. Ганс, конечно, горячо запротестовал, но, по правде говоря, такие мысли часто приходили ему в голову. Что делать, если слов окажется недостаточно? Что тогда? Впрочем, он быстро отбрасывал эту мысль в сторону, как отбрасывал все неприятные мысли: ему не до осенней тоски. Проигранная битва – это не проигранная война, и чужие сомнения только подстегивают Ганса сильнее. Вот увидите, вы все увидите! А завтра мы поедем в Хемниц к этому Харнаку, он поможет!

На протяжении всей поездки Алекс был довольно молчалив. Если он и говорил, то исключительно с дамами. Например, долго беседовал с Розой, снова превратившись в общительного русского парня, Роза от души смеялась, но о политике они не сказали ни слова.

Ганс злился: не то чтобы Роза для него что-то значила, совсем наоборот, однако его безмерно беспокоило то, что Алекс шутил с ней, а о важных вещах молчал.

Ганс невольно вспоминает время, когда они с Алексом могли молчать друг с другом. Все между ними было иначе, они всегда понимали друг друга. Теперь Ганс понятия не имеет, о чем Алекс думает. Наверное потому, что теперь он думает только по-русски.

– О чем ты сейчас думаешь, Алекс?