Ганс с Алексом дружно смотрят на стоящий между ними стул и не двигаются. Ганс откашливается и открывает было рот, но в эту секунду возвращается Биргит, которая с ловкостью официантки несет три исходящие паром чашки.

– Спасибо, Биргит, – говорит профессор, – а теперь можешь вернуться к своему Баху. И, бога ради, не забывай знак диеза. Каждый раз одна и та же ошибка…

Биргит виновато кивает:

– Хорошо, папа́.

– Талантливая девочка, – поясняет профессор Хубер, когда Биргит покидает кабинет, – но, к сожалению, репетирует без энтузиазма. Итак, повторюсь: чем я могу вам помочь?

Ганс с надеждой смотрит на Алекса, однако тот полностью сосредоточен на ячменном кофе, который пьет с явной неохотой. Судя по всему, процесс требует от него полной отдачи. Да и потом, философия – это конек Ганса, профессор Хубер нетерпеливо постукивает пальцами по столу.

– Профессор Хубер, – наконец говорит Ганс, прочищает горло, и тут его осеняет: – Профессор Хубер, что вы думаете о тезисе Лейбница о лучшем из всех возможных миров?

Профессор Хубер и Алекс смотрят на Ганса с одинаковым удивлением, но тот знает, что задал правильный вопрос.

– Во всяком случае, Лейбниц вкладывал в понятие «лучший из всех возможных миров» не тот наивный смысл, который насмешливо приписывал ему Вольтер, – несколько растерянно отвечает профессор Хубер. – Скорее он описывал Бога как творца, подчиняющегося логике…

Алекс едва заметно морщится, с трудом подавляя зевоту. Со второго этажа снова доносится звук фортепиано, Биргит прислушалась к словам отца – теперь она фальшивит намного меньше, чем прежде.

– …следовательно, добро порождает зло, – подводит итог Ганс.

– В целом верно, пусть и очень упрощенно, – недовольно отвечает профессор Хубер. – Очень упрощенно.

– А наоборот? – спрашивает Ганс. – Порождает ли зло добро?

Кажется, после этих слов профессор понимает, к чему он клонит. Он ставит чашку на стол и встает, однако даже стоя он намного ниже своих студентов, ему приходится смотреть на них снизу вверх.

– Герр Шолль, герр Шморель, – говорит профессор, изучающе глядя сначала на одного, потом на другого, – будьте любезны, господа, скажите, зачем вы пришли на самом деле?

Ганс молчит, поэтому отвечает Алекс:

– Из-за «Белой розы», профессор.

С тем же успехом он мог сказать: «Чтобы убить вас, профессор!» Профессор Хубер выглядит перепуганным донельзя. Он округляет глаза и зажимает руками свой искривленный рот.

– Шолль, Шолль, Шолль… – бормочет он, – мне следовало догадаться, я должен был догадаться. Этот витиеватый напыщенный стиль, переполненный лавиной буржуазных цитат… Не зря он показался мне знакомым.

– Значит, вы прочитали листовки, – заключает Ганс. Несмотря на очевидную критику, он не может сдержать улыбку.

– Прочитал и сразу же бросил в огонь, как всякий здравомыслящий человек, – выплевывает профессор. – Если бы такое воззвание нашли у меня дома… Страшно представить, что могло бы случиться!

– Но мы должны что-то сделать, – оправдывался Ганс. – Вы же сами так говорили!

– Но делать это надо разумно!

– Разумно, – повторяет Алекс. – А люди под Сталинградом гибнут разумно?

Профессор отшатывается – похоже, упоминание Сталинграда ударило его по больному.

– Еще ничего не известно, – бормочет он, – пока ничего нельзя сказать…

– Все известно, было бы желание знать, – перебивает Алекс. – Даже «Фёлькишер Беобахтер» признает, что русские сокрушили оборонительную линию немцев под Сталинградом. Можно только представить, как обстоит ситуация на самом деле…

Алекс резко замолкает и опускает взгляд. После слов о Сталинграде голос его кажется почти счастливым, остается только надеяться, что профессор ничего не заметил.

Впрочем, профессор никак не реагирует, он стоит за столом как каменное изваяние и смотрит куда-то вдаль, в точку над головами студентов. Тишину нарушает только исполняемый в сотый раз менуэт Баха.

Ганс лезет в карман пиджака и достает несколько плотно исписанных листов бумаги, Алекс торопливо следует его примеру.

– Прочтите, – просит Ганс, и они одновременно, как по команде, кладут бумаги профессору на стол: Алекс – слева, Ганс – справа. Профессор Хубер не реагирует, он словно оцепенел.

– Да, текст плохой, – поспешно говорит Ганс. – Мы не знаем, как объединить все идеи… И никак не можем договориться. Если бы вы, профессор, собрали из них воззвание, которое поймет каждый немец, буквально каждый… знаете, что-то вроде фуги Баха… воззвание, которые положит конец войне. Если кто и может это сделать, профессор, так это вы.

Профессор Хубер отмирает – по крайней мере, лицо его начинает оживать. Он переводит взгляд между Гансом и Алексом, однако Гансу внезапно кажется, что он смотрит на них не снизу вверх, а, наоборот, сверху вниз, как отец на двух непослушных, но любимых сыновей. Биргит берет последнюю ноту менуэта, возможно впервые в жизни сыграв его без ошибок.

– У меня жена и двое детей, – говорит профессор. – Они зависят от меня. От моей работы.

– Понимаю. – Ганс собирается забрать черновики, но профессор перехватывает его руку.

– Я прочту вашу писанину, – бормочет он, – но только разочек. Знаете, ведь это в некотором роде философское эссе…

– Ничего подобного, – вмешивается Алекс, но профессор Хубер невозмутимо продолжает:

– Это творческая работа двух ретивых медиков, которые попросили меня дать свое экспертное заключение. Я очень серьезно отношусь к преподавательской деятельности и не могу отвечать за содержание этой работы, которое, разумеется, является предметом строжайшей конфиденциальности. Не так ли, господа?

Ганс улыбается:

– Спасибо, господин профессор.

Наверху Биргит начинает играть менуэт заново.

Зима 1943 года

Зима 1943 года

Рождественские каникулы закончились, и Ганс с Софи вернулись в Мюнхен, по официальной версии – чтобы продолжить учебу, по неофициальной – чтобы пытаться свергнуть власть. Сегодня Вилли с Алексом пришли в квартиру Ганса и Софи, они, как четверка генералов, стоят вокруг обеденного столика, положив на него руки, и обдумывают план сражения, которое существует пока только у них в головах. Вилли отчитывается о том, как съездил к старым знакомым, которых пытался привлечь в сторонники. Пока, правда, без особого успеха – мол, опасность слишком велика, шансы на успех слишком малы, слишком много «если» и «но», слишком много непреодолимой нерешительности. Вилли выглядит заметно подавленным: от набожных католиков он ждал куда большего, чем пустые ободряющие фразы. Оптимизм Ганса остается непоколебимым, несмотря ни на что.

– Они одумаются, Вилли, они поддержат нас. Вот увидишь, они поймут, что иначе нельзя. Я возлагаю большие надежды на этого Фалька Харнака!

Он ни словом не обмолвился о том, что ноябрьская встреча в Хемнице прошла не так успешно, как ожидалось.

Поначалу Харнак спрашивал о Лило, о том, как она поживает и чем занимается:

– Передайте ей мои искренние соболезнования по поводу гибели мужа.

Ганс понял, что Лило совсем не подготовила своего знакомого к истинной цели этого визита. После, казалось бы, вечности бессмысленной болтовни он попытался перевести тему и заговорил о политической деятельности, лицо Харнака окаменело.

– Вам известно, что мой брат и невестка сейчас находятся в тюрьме по обвинению в государственной измене? – спросил он тихим, сухим голосом.

– Поэтому мы и приехали, – сказал Ганс, – вы должны нам помочь. Нам нужны вы, ваши связи.

В ответ они снова услышали слова о большой опасности и низком шансе на успех, о том, что «вас слишком мало», а «их слишком много», о необходимости выждать. Харнак говорил так, будто он был мудрым стариком, а Ганс и Алекс – двумя школьниками, хотя на самом деле их разделяло всего несколько лет. Ганса это раздражало, и он постоянно перебивал:

– Да поймите же вы, нельзя больше ждать! Поэтому мы и пришли к вам!

Алекс, напротив, ничего не говорил и только печально смотрел перед собой, то ли разочарованный, то ли снова думая о России.

В конце концов Харнак дал им адрес некоего герра Бонхеффера, теолога и антифашиста («Сходите к нему, возможно, он решит вам помочь»), а на прощание сказал, что в новом году приедет в Мюнхен и навестит дорогую Лило. Но пока это все, что он может для них сделать.

Конечно же, Ганс воспринял его слова как согласие. «Я возлагаю большие надежды на этого Фалька Харнака! Он знает нужных людей!»

Ганс не упоминает о том, что в декабре брата Харнака казнили за государственную измену и что его жена находится в камере смертников. Остальные и так знают, зачем постоянно напоминать себе об угрозе смерти, если думать надо об идеях? Об идеях, которые соединят Берлин с Мюнхеном и объединят всю Германию, об идеях, которые бессмертны. Ганс не хочет думать ни о чем, кроме этого бессмертия, и не говорит ни о чем другом.

Они стоят, строят планы, курят и между делом пьют чай, позабыв о выступлении гауляйтера на четырехсот семидесятилетии университета, которое сейчас проходит в Немецком музее. Посещение этого мероприятия обязательно для всех студентов, но никто из них четверых туда не пошел. Саботаж всех фашистских мероприятий – это, пожалуй, самая приятная часть пассивного сопротивления. Трудно представить себе что-то ужаснее и вместе с тем скучнее, чем самовосхваление партийной шишки, а гауляйтер Мюнхена и Верхней Баварии – особенно мерзкий тип.