Алекс делает, как она велит, и остается на чашечку чая, но, как и в случае с Трауте, он чувствует, когда лишний. Вскоре, запинаясь, он говорит, что должен идти:

– Меня ждет Лило… Мы хотели поговорить о… эм-м-м… ну, ты знаешь…

Алекс вежливо благодарит за пирог, к которому даже не притронулся, и уходит.

Софи уходит заварить свежий чай и делает это ужасно долго. Ганс тем временем развлекает Гизелу беседой. Он больше ни о чем не спрашивает, а рассказывает о себе, особенно о России – не об изъеденном червями солдате, конечно, а об игре на балалайке и о церковной музыке, и глаза Гизелы загораются.

Гизела уходит поздно, очень поздно, трижды она порывалась уйти и трижды Ганс уговаривал ее остаться, но потом, через некоторое время, ей это удается, Ганс набрасывает ей на плечи пальто и провожает до двери:

– Проводить вас домой?

– Нет, это совсем не обязательно, спасибо…

– Как скажете.

– Ну что ж…

– До скорой встречи, фройляйн Шертлинг.

– До скорой встречи, герр Шолль!

Гизела делает книксен, после, смутившись, неуверенно улыбается и уходит. Ганс смотрит ей вслед, пока она не скрывается за домами.

Он возвращается в квартиру и видит на пороге Софи, которая с гордым видом упирает руки в бока:

– Ну?

– Она миленькая.

Софи смеется:

– Просто «миленькая»? Она идеально тебе подходит!

– Как скажешь.

– Серьезно, Ганс, – говорит Софи, на этот раз со свойственной ей строгостью. – Тебе нужна девушка.

Конечно, Лиза показала ей письма. Лиза обручена, а его письма – сбивчивые любовные письма с фронта. Но если вмешательство Софи проявляется в виде фройляйн Шертлинг, то Ганс не возражает. Он садится поудобнее и закуривает сигарету, а Софи уходит к себе в комнату и ставит пластинку в граммофон. Квартиру наполняют веселые переливы фортепиано, «Форель» Шуберта, жизнь могла бы быть прекрасной, невероятно прекрасной.

Зима 1942 года

Зима 1942 года

С первым днем адвента приходят и лютые холода, хочется думать о пришествии Иисуса Христа, но не получается: сейчас не время для ожиданий. Когда Ганс пытается молиться, то в молитву каждый раз вмешивается что-нибудь постороннее – слова Томаса Манна, которые звучат из радиоприемника, новости о больших потерях под Сталинградом, мысли об ангельском личике фройляйн Шертлинг или о грядущей демократии (как и где ее будут формировать, в Берлине или все-таки в Мюнхене? отсюда было бы, конечно, лучше: южные немцы не пруссаки), сетования на то, что бумага подорожала, да и конверты достать непросто…

Как бы Ганс ни старался, мысли его не поддаются упорядочиванию ни в молитве, ни в чем-то другом, он пишет текст для листовки и в клочья рвет черновик за черновиком. Он пытается писать вместе с Алексом, перебрасываясь с ним обрывками фраз, как раньше, смешивая мысли, подсказывая друг другу слова, но получается только хуже. Их предложения сталкиваются, подобные множеству отдельных шипов, а не белой розе. Тогда они пытаются разделить работу, первую часть пишет Ганс, вторую – Алекс, или наоборот, но получившиеся части никак не хотят складываться в единый текст. Гансу кажется, что за лето Алекс несколько разучился писать по-немецки; кроме того, у него все всегда сводится к превосходству России.

– Мы хотим достучаться до немцев, – говорит Ганс. – Как ты знаешь, большинство из них ничего не знают о русских. Надо показать последствия войны для их собственной страны, будущее Германии – вот что важно.

– Да? – упрямо возражает Алекс. – А мне важен мир.

В конце концов Ганс предлагает привлечь Софи в качестве третейского судьи, надеясь, что она сможет образумить Алекса.

Софи сидит у себя в комнате и читает – вернее, смотрит в книгу. Интересно, когда она в последний раз переворачивала страницу? С недавних пор Ганс видит Софи такой все чаще: на первый взгляд она погружена в какую-то работу, но на самом деле погружена в мысли, и тогда напоминает Гансу его самого, когда на душе у него наступает осень.

Софи как будто бы рада отвлечься, она закрывает книгу и подходит, благоговейно садится на кровать Ганса и слушает, как ей читают оба черновика – сначала Ганс, потом Алекс, ее сосредоточенное лицо не выдает никаких эмоций. Когда Алекс заканчивает последнее предложение, она задумчиво переводит взгляд между ними и наконец качает головой.

– Отличная работа, – торопливо говорит она, – правда отличная. Вы пишете правильные вещи, но если мы собираемся печатать листовку большим тиражом, то она должна быть… однозначной. Написанной понятными и ясными, как фуга Баха, словами. Люди должны понимать их и чувствовать одновременно.

Потом она выдвигает предложение, которое заставляет Ганса потерять дар речи – не столько из-за самого предложения, сколько из-за того, что Ганс не додумался до него раньше.

И вот он стоит перед маленьким, несколько обветшалым домиком и думает: такое скромное жилье совсем не подходит именитому профессору! Впрочем, нацисты никогда бы не позволили такому человеку жить где-нибудь еще, отсутствие роскоши – это отличительный знак.

Прежде для них с Алексом этот адрес был набором букв, второпях перепечатанных из телефонного справочника посреди ночи. Алекс осторожно прислоняет велосипед к стене дома, однако, несмотря на всю его осторожность, часть штукатурки осыпается на руль.

– Нам точно сюда? – недоверчиво спрашивает он.

Ганс кивает.

С верхнего этажа доносится менуэт из «Нотной тетради Анны Магдалены Бах», который слышно даже сквозь закрытые окна. Время от времени проскальзывает фальшивая нота, после чего музыка стихает, но ненадолго.

Откашлявшись, Ганс нажимает на дверной звонок, отчего игру на фортепиано прерывает пронзительное дребезжание. Долгое время ничего не происходит, Ганс обхватывает себя руками, он замерз и сейчас немного завидует Алексу, на котором меховая шапка, пусть даже выглядит она нелепо.

– А что, если он… мыслит иначе? – тихо спрашивает Алекс.

– Ты же слышал его речи, – отвечает Ганс, – и потом, мы писали ему из Варшавы и из России. Он знает, что происходит. Он нам поможет.

Алекс кивает, но по лицу видно, что он не до конца убежден.

Ганс собирается позвонить во второй раз, однако в эту секунду входная дверь с громким скрипом распахивается, и перед ними предстает девочка лет двенадцати-тринадцати, с двумя туго заплетенными косичками и со строгим взглядом.

Ганс улыбается: обычно он нравится девочкам такого возраста. Но не этой.

– Да? – спрашивает она, скрестив руки на груди.

– Моя фамилия Шолль, а это мой однокурсник Шморель, мы – студенты вашего отца, уважаемая фройляйн, – говорит Ганс со всем обаянием, на которое способен, но взгляд девочки остается строгим.

– Папа́ у себя в кабинете, – невозмутимо отвечает она, – и ему не нравится, когда его беспокоят. У вас что-то срочное?

– Чрезвычайно срочное, – отвечает Ганс, улыбаясь еще шире.

Девочка на мгновение задумывается, а потом решает сжалиться:

– Проходите.

Ганс окидывает Алекса торжествующим взглядом, у него такое ощущение, будто самая трудная часть работы позади.

Девочка ведет незваных гостей по скрипучему коридору – кажется, все в этом доме скрипит и стонет, однако он выглядит очень чистым и с любовью обставленным. На стенах висят фотографии, на них запечатлены одетые в баварские национальные костюмы мужчины и женщины и альпийские луга, где пасутся коровы. Есть там и семейная фотография, на которой с младенцем на руках стоит профессор Хубер, а рядом с ними – улыбающаяся девочка с косичками, она выглядит младше, но у нее такие же косички.

Увидев эту фотографию, Ганс судорожно сглатывает, он и сам не знает почему. Они быстро проходят мимо, и в конце коридора девочка стучит в закрытую дверь:

– Папа́?

Из комнаты слышится неразборчивое и недовольное ворчание.

– Папа́, – снова зовет девочка, – к тебе пришли двое студентов, господин Шолль и господин Шморель…

– Войдите, – слышится изнутри рокот, и девочка открывает дверь в кабинет. В кабинет профессора Хубера.

Профессор сидит за столом, как Ганс и представлял, и его почти не видно за стопками книг, и это лишь малая их часть – стены заставлены книгами буквально от пола до потолка. В кабинете стоит запах старой пожелтевшей бумаги, кожаных переплетов и спертого воздуха, слышно, как за стопками книг неустанно скрипит перьевая ручка.

– Спасибо, Биргит, – бурчит профессор, не переставая писать. – Будь добра, принеси господам кофе.

Не успевают Ганс с Алексом возразить, что в этом нет необходимости, они зашли ненадолго, как маленькая строгая Биргит послушно исчезает за дверью.

– У вас очаровательная дочь, – говорит Ганс.

– Садитесь же, – бормочет профессор Хубер.

Но перед столом всего один стул, поэтому Ганс и Алекс в нерешительности стоят по обе стороны от него. Профессор Хубер тем временем сосредоточенно пишет письмо. Должно быть, кухня находится рядом: звон посуды смешивается со скрипом ручки, Ганс рассматривает корешки книг, а Алекс – гипсовые бюсты на полках. Все великие немецкие мыслители объединены этими книгами и бюстами, и один из них, думает Ганс, сейчас находится напротив него. Профессор Хубер дописывает предложение, ставит точку и откладывает ручку в сторону.

– Простите мне мою грубость, – объясняет он с несколько тщеславной улыбкой, – но издатель поставил мне жесткие сроки. Я пишу монографию о Лейбнице. Итак, чем могу вам помочь?