– Я? Ни о чем.

– А следовало бы, – отвечает Ганс немного резче, чем собирался. – Подумай о том, чего мы можем добиться, особенно сейчас, когда союзники так близко, подумай о свободе, подумай о будущем!

Но Алекс не отвечает.

Зима 1942 года

Зима 1942 года

– Ну вот, – говорит Софи, положив на стол рождественский венок с четырьмя свечами, – теперь даже в разгар зимы у нас дома будет немного зелени.

Ганс считает, что рождественский венок слишком велик для маленького столика и что во время еды он будет мешаться, однако с улыбкой достает спички, чтобы зажечь свечку.

– Нет, надо дождаться воскресенья, – упрекает Софи, и Ганс думает, что ему нужно привыкнуть к жизни с женщиной.

Гансу пришлось использовать всю силу своего убеждения, чтобы увезти сестру из родительского дома. «Пусть Софи приезжает на выходные, – предложил он, – и помогает с домашними делами на каникулах, но сейчас ей нужно вернуться к учебе, особенно учитывая, сколько времени она потеряла из-за проклятой трудовой повинности». В конце концов согласилась даже Инге, и Софи позволили уехать.

Тогда Ганс приступил к поиску квартиры, где сможет жить вместе с сестрой. Как говорится, сила любви растет пропорционально квадрату расстояния, и во время своего пребывания в России он часто думал о Софи. В воспоминаниях ее нравоучения и упреки казались не столько утомительными, сколько милыми, а строгость, с которой она относилась к важным для нее людям, – Ганс должен радоваться, что входит в их число, – заслуживала восхищения.

Чаще всего Ганс вспоминал сестру тогда, когда Алекс находился в компании своих русских. Обычно Ганс находился там вместе с ним, впрочем, «вместе» – не совсем верное слово, Ганс почти не понимал их разговоров, только отдельные слова и отрывки, которые переводил ему Алекс. В такие минуты Ганс думал о том, что всегда мог поговорить с Софи.

Еще он часто думал о Кристеле, ему не терпелось вернуться домой и возобновить их беседы о Боге, однако эта возможность неожиданно испарилась: Кристеля снова переводят, на этот раз в Инсбрук, в пустынную лощину между горами, куда почти не проникает дневной свет. Жене его скоро рожать, она в отчаянии. Кристель выглядел очень подавленным, когда они с Алексом и Гансом пили вино на прощание – снова прощание, сколько их еще будет, сколько можно вынести.

– Если все, что говорят о Сталинграде, правда, то я не знаю, что будет дальше, – вздохнул Кристель.

– Если все, что говорят о Сталинграде, правда, то война закончилась, и Россия празднует победу, – ответил Алекс.

Он говорил таким довольным тоном, что стало неприятно, хотя Ганс не желает России ничего, кроме победы. Но Фриц, жених Софи, сейчас находится под Сталинградом, как и множество других мужчин, молодых, моложе него самого, чьих-то сыновей – вот о чем, наверное, думает сейчас Кристель. О сыновьях. Если будущее кого-то и волнует, так это Кристеля. Ему, как никому другому, удается выразить словами надвигающееся безумие.

– Запиши это, – шепнул ему Ганс, когда они, прощаясь, обнялись в дверях. – Ни о чем не спрашивай, просто запиши все, что говорил. Ты лучше меня говоришь о чувствах.

– Мне не нужно ни о чем спрашивать, – ответил Кристель, – я знаю, что это вы пишете политические листовки.

Ганс удивленно отстранился:

– Алекс тебе сказал?!

Кристель покачал головой:

– Он ничего не говорил, но и тайны хранить не умеет. Его необдуманные высказывания… в итоге все очевидно. Я прекрасно знаю, что поставлено на карту. С одной стороны – моя жизнь, с другой – будущее моих детей.

Ганс воспринял его слова как согласие.

На следующий день Кристель уехал в Инсбрук, а Софи приехала из Ульма. Она пришла в восторг от маленькой квартирки, которую нашел для них Ганс: там две небольшие комнаты, соединенные гостиной, где стоит обеденный столик и висит полка с радиоприемником, который даже принимает Би-би-си, по крайней мере в определенные часы. Мама прислала электрическую плитку, рядом уже гудит самовар, а Софи испекла в хозяйской духовке пирог из всего, что еще можно достать по продовольственным карточкам.

– Наверняка получилось ужасно невкусно, – говорит она, – но я не виновата.

– А кто тогда виноват? – спрашивает Ганс.

– Гитлер. Как по мне, то пусть дефицит растет. Может, тогда люди наконец поймут, что происходит… Ах, уверена, большинство уже понимает.

В следующую секунду кто-то звонит в дверь.

«Наверное, это Алекс», – думает Ганс.

– Наверное, это Гизела! – восклицает Софи и бежит к двери. Вскоре она возвращается в сопровождении светловолосой девушки. – Позволь представить тебе Гизелу Шертлинг, – говорит Софи, обращаясь к Гансу, а потом поворачивается к девушке: – Это мой старший брат Ганс. Ну, тот самый, о котором я столько рассказывала! – Софи подмигивает.

Гизела улыбается и застенчиво теребит пуговицу непромокаемого пальто, словно не зная, снять его или оставить.

– Надеюсь, вы слышали обо мне только хорошее, – говорит Ганс и помогает гостье снять пальто, тем самым принимая решение за нее. Гизела смотрит на него с благодарностью. Софи уходит, чтобы принести чай и пирог, а Ганс тем временем предлагает девушке сесть.

«Интересно, – думает он, – где Софи берет таких хорошеньких подруг?» Конечно, Гизела не такая юная и наивная, какой некогда была Лиза, но у нее такой же взгляд, такие же нежные руки, которые она сложила на коленях, как прилежная ученица воскресной школы. Интересно, Лиза рассказала Софи о его письмах? Должно быть, рассказала, а ведь Ганс даже не помнит, что в них писал. Неудивительно, что Лиза не ответила. Это были тяжелые, окутанные лихорадочным туманом несколько дней и ночей, однако теперь он снова видит ясно. Теперь он видит Гизелу.

Софи возвращается с чаем и тарелкой, на которой лежит несколько кусочков пересохшего пирога – жир сейчас достать трудно.

Пока они едят, Ганс задает Гизеле разные вопросы, например, где она родилась (в небольшом городке Пёснек в Тюрингии) и что изучает (филологию). На самом деле ответы его не очень интересуют, но ему нравится слушать ее тихий высокий голосок, совсем не похожий на голос Трауте.

Софи рассказывает, что они с Гизелой познакомились позапрошлым летом, когда вместе отбывали трудовую повинность – разговорились во время полевых работ.

– Ты тоже не могла выносить унылого однообразия, да? – спрашивает Софи.

Гизела согласно кивает.

– По вечерам мы сбегали, – улыбаясь, продолжает Софи, – и шли в церковь, чтобы поиграть на органе в четыре руки, заняться чем-то полезным. Гизела виртуозно играет на органе.

– О, вовсе нет! – восклицает Гизела и смеется, похлопывая Софи по плечу, но Ганс смотрит ей прямо в глаза и говорит:

– Хотел бы я однажды услышать, как вы играете.

Гизела стыдливо опускает голову и снова складывает руки на коленях.

– Или сходить с вами на концерт, – продолжает Ганс, – скажем, на концерт органной музыки. Вы не можете ответить отказом.

Гизела улыбается:

– Посмотрим…

Ганс ждал Алекса весь день и тем не менее вздрагивает от неожиданности, когда в дверь снова звонят. Какая жалость, а ведь разговор с фройляйн Гизелой так удачно складывается…

– Сейчас я познакомлю вас со своим другом, – говорит Ганс, – он вам понравится, он настоящий русский.

– Русский? – повторяет Гизела и делает такое испуганное лицо, что Ганс не может не рассмеяться, а Софи укоризненно смотрит на подругу.

– Ах, Гизела, – строго говорит она, – ты сама знаешь, что нельзя верить пропаганде. Русские совсем не такие, какими их выставляют «Штюрмер» или «Фёлькишер Беобахтер». Разве остарбайтеры, которые повсеместно стоят у конвейеров и работают в полях, хоть немного похожи на чудовищ из газетных фельетонов и карикатур? Вот видишь. Шурик тебе понравится. Он всем нравится.

Гизела виновато опускает глаза в чашку и, не жуя, проглатывает кусочек пирога.

Видимо, Алекс не ожидал увидеть здесь посторонних – он без утайки несет в руках пишущую машинку, которую снова одолжил у соседа. «Пятая листовка должна быть готова к тридцатому января, когда Гитлер будет отмечать десятилетие своего пребывания на посту рейхсканцлера», – говорил Ганс, преисполненный идей. Было решено, что на этот раз они напишут листовку в квартире Шоллей – там меньше людей. Кроме того, Алекс толком не помирился с отцом и потому предпочитает находиться где угодно, но только не дома.

Алекс замер, уставившись на незнакомую ему девушку.

– Добрый день, – говорит он, крепко прижимая к груди пишущую машинку.

– Хайль Гит… Добрый день, – отвечает Гизела, вежливо улыбаясь.

– Александр Шморель.

– Гизела Шертлинг, – представляется Гизела, но Алекс перебивает ее на последнем слоге:

– Эй, Ганс, – зовет он и пускается в сбивчивые объяснения: – Я пришел потому, что… В общем, я принес машинку, чтобы… ну, знаешь… Студенческие дела и все такое…

Ох, Алекс, почему ты совсем не умеешь лгать?! Что будет, если за тебя возьмется гестапо? Раз мы говорим правду, то теперь должны как можно быстрее научиться лгать, такова жизнь.

– Спасибо, – бормочет Ганс, – спасибо.

– Не волнуйся, Шурик, – со смехом вмешивается Софи, – на Гизелу можно положиться. Правда, Гизела?

Гизела энергично кивает, как будто боится сделать что-то не так, боится реакции Софи.

– Вот-вот, – говорит Софи. – А теперь поставь машинку ко мне в комнату, Шурик. У Ганса вечно бардак, там нет места.