– Вот оно, – бормочет он, – то, к чему мы стремились, Алекс, я, Софи. Время наконец пришло.

Вдруг он оказывается совсем рядом и заключает Гизелу в крепкие объятия. Она испуганно вздрагивает, ей хочется оттолкнуть его, но только в первую секунду. Уже во вторую ей хочется раствориться в объятиях Ганса, потому что с ним она снова чувствует дух перемен и дуновение великой свободы, которые почувствовала сегодня на улице. Гизела не ошиблась – есть сила могущественнее Гитлера, и внезапно отчий дом с его непререкаемыми догмами национал-социализма и морали ощущается чем-то далеким. Гизеле кажется, что только сегодня она стала самостоятельной личностью. Она еще крепче прижимается к Гансу.

– Всего один поцелуй, – шепчет он. – Один поцелуй в этот особенный день.

И Гизела дарит Гансу этот поцелуй, но потом он, конечно, хочет большего. Ему нужно все, на меньшее он не согласен. Как и всегда.

– Ты не можешь отказать обреченному на смерть в последнем желании.

– Ты что, обречен на смерть? – со смехом спрашивает Гизела, но потом вспоминает его слова: «Вот оно, то, к чему мы стремились, Алекс, я, Софи» – и вздрагивает.

– Если ты меня не услышишь, то мне так или иначе придется покончить с собой!

– Не говори таких страшных вещей! Ты меня пугаешь!

– Да, настали страшные времена, происходят страшные вещи, но сегодня стремление к свободе восторжествовало, а значит, страшные времена скоро подойдут к концу! Давай отметим это, Гизела! Давай отпразднуем как следует!

Потом Ганс обещает, что обязательно женится на ней, как только закончится война.

– А закончится она скоро.

И сегодня Гизела верит ему, верит обоим обещаниям, потому что ей хочется в них верить.

Студенческий бунт в Мюнхене заканчивается столь же внезапно, как и начался. Подавляющее большинство демонстрантов быстро возвращается к насущным проблемам – к подготовке к экзаменам и военным учениям, или, быть может, угрозы гауштудентенфюрера все-таки возымели действие.

Политическое руководство, похоже, твердо намерено забыть о произошедшем. В газетах не появляется ни слова об инциденте. Всех арестованных студентов отпускают на следующий день с незначительными наказаниями. Некоторое время ходят слухи о том, что протестующие сбросили в Изар гауляйтера или гауштудентенфюрера, а то и обоих. Постепенно эти слухи стихают, и на улицах Мюнхена становится тише, чем прежде.

Зима 1943 года

Зима 1943 года

Город полон русских. По воскресеньям в православной церкви не протолкнуться, поп жалуется, мол, не успевает заказывать новые распятия и иконы. У них, так называемых остарбайтеров, ничего нет, им едва хватает денег на выживание, однако они постоянно берут распятия и иконы в поисках хотя бы маленького проблеска надежды.

Рюкзак Алекса набит хлебом и теплой одеждой, которую связала Njanja. Бедняжка всю осень распутывала старые свитера, а из получившейся пряжи мастерила варежки. Только в такие моменты Алекс вообще мог находиться дома – когда сидел рядом с Njanja, пил русский чай и просил: «Спой, Njanja! Спой что-нибудь!» – и Njanja пела про казаков и кадетов, а еще «Калинку», снова и снова. За окном мела метель, и Алекс представлял, что находится в России. Он думал о Нелли, думал, что влюблен, он влюблен в воспоминания о ней. Алекс представлял, как Нелли сейчас сидит в деревенской избе, продуваемой со всех сторон сквозняками, или как прячется с братом в лесу на лютом морозе, и все бы отдал, чтобы быть с ней. При любой возможности Алекс надевает русскую народную рубаху, зимнее пальто и меховую шапку, а из формы – только сапоги, которые прежде ненавидел. Но теперь на их подошвах русская земля, и Алекс упорно отказывается их чистить.

С ними он стоит на русской земле – всегда, куда бы ни пошел.

Велосипед легко катится по заснеженным улицам, рюкзак весит немного, и впереди уже виднеется забор. За забором в ветхих бараках живут мужчины, которые работают на местном военном заводе, Алекс видел их в церкви. Разговаривать с ними строжайше запрещено, однако Алекс все равно пытался, они отвечали робко и односложно – видимо, боясь наказания. Поп рассказал, что по прибытии в Германию мужчины были настолько больными и ослабшими, что не могли работать, сначала их надо было поставить на ноги и немного откормить. Еще в Германию привезли много девушек, которые теперь трудятся на фабриках – как девушки, о которых рассказывала Софи, на фермах или помогают по хозяйству в немецких семьях. Жене Кристеля выделили такую девушку, молодую украинку. «Славянка до мозга костей», – писал Кристель. Девушка была напугана до смерти, можно только представить, через что ей пришлось пройти за ее недолгую жизнь, да еще и языковой барьер… Радует, что по крайней мере одна из этих несчастных оказалась в хорошем доме.

Алекс слезает с велосипеда, снимает со спины рюкзак и смотрит сквозь прутья забора, надеясь увидеть кого-нибудь из своих русских братьев: «Поэтому я все еще здесь, а не в России – нет, Германии я не нужен, а вот вам, братцы, вам я еще пригожусь!»

Через некоторое время из барака выглядывает молодой паренек, почти еще ребенок, худой, истощенный, возможно слишком истощенный, чтобы работать. Паренек замирает, в ужасе уставившись на Алекса.

– Priwjet! S nowym godom! – кричит Алекс, не удержавшись от приветствия и поздравления с прошедшим праздником. Паренек смотрит испуганно, но Алекс уже достал из рюкзака пакет с хлебом и многочисленными варежками. Он с ловкостью перебрасывает пакет через забор, и тот беззвучно падает в глубокий снег, прямо перед пареньком, который продолжает растерянно хлопать глазами. Через несколько секунд паренек наконец понимает, что происходит, молниеносно хватает неожиданный подарок и прячет под развевающейся рубашкой, одними губами произносит «spasiba» и торопливо скрывается в бараке. Алекс вскакивает на велосипед и едет так быстро, как только может. Ни охранник, ни случайный прохожий не должен его догнать, он задыхается, и не только от напряжения. На этот раз все обошлось, и на этот раз его не преследуют.

Отъехав достаточно далеко, Алекс останавливается, чтобы успокоить сердцебиение. Интересно, сколько человек находится в заводских бараках? Наверное, семьдесят или восемьдесят. Максимум – сто. Говорят, в Берлине есть лагеря для военнопленных, где содержится в десять раз больше. Все, что нужно сделать, – это найти подходящую одежду и присоединиться к одной из многих колонн, возвращающихся вечером с заводов, чужой среди чужих, в таком большом лагере даже охрана не может знать всех заключенных в лицо. Если кто-нибудь спросит, Алекс ответит: «А ты что, не знаешь? Я Саша, Саша из Гжатска!»

Такое не сработало бы даже в бульварном романчике, однако от одной этой мысли Алексу становится спокойнее. Уйти в подполье, исчезнуть если не в России, то хотя бы среди русских. Все равно эта война долго не продлится.

Алекс трогается с места, но велосипед с трудом катится по заснеженным улицам. Сейчас рюкзак еще легче, однако давит на плечи сильнее прежнего. Алекс едет к Гансу и Софи, как и каждый вечер. Теперь у него даже есть собственный ключ от их от квартиры.

– Ведь ты приходишь сюда часто, – объяснил Ганс тем же тоном, что некогда Лило, но имел в виду нечто совершенно иное. Вся квартира полна улик. Если что-то случится с ним или Софи, Алекс сможет прийти сюда и «замести следы». Конечно, Ганс никогда бы так не выразился – ни вслух, ни даже мысленно.

– Суть тайной организации в том, чтобы оставаться тайной, – любит говорить он и злится на любое «что, если» или «а вдруг»: не должно быть «если» или «вдруг», есть только план А.

Правда, иногда он говорит:

– Если нас обнаружат, я скроюсь в Югославии.

Можно подумать, сейчас это проще простого.

К тому времени, как Алекс подъезжает к дому, уже успевает стемнеть. Ни один фонарь не освещает путь – ни малочисленным прохожим, ни многочисленным самолетам союзников. Алекс вспоминает, как в прошлом году они с Гансом отмечали свое тихое Рождество; сегодня то Рождество кажется столь же далеким, как его родина. Ворота еще не заперты, и Алекс проходит к флигелю. Не успевает он вставить ключ в дверь, как она распахивается. Как ни странно, на пороге стоит не Ганс и не Софи, а Вилли.

– Мы услышали шаги, – говорит Вилли вместо приветствия, – и подумали, что пришел профессор Хубер.

– Что, разочарованы? – спрашивает Алекс. Он, конечно, шутит, но голос его звучит немного обиженно.

– Конечно, нет, – спешит заверить его Вилли. – Входи!

Ганс влетает в комнату так стремительно, что чуть не проливает свежезаваренный чай. Он говорит, что чуть позже откроет бутылку вина – смотритель дома оказался спекулянтом на черном рынке, поэтому вина здесь в избытке. Кроме того, если смотритель о чем-то прознает, у них есть на него компромат.

«Чего-то не хватает», – думает Алекс и вскоре понимает: «не чего-то», а «кого-то».

– Бедная Софи уехала в Ульм, – объясняет Ганс. – Маме по-прежнему нездоровится, а теперь еще и Инге заболела.

Алекс с удивлением обнаруживает, что скучает по Софи. С тех пор как он вернулся из России, Софи больше не ведет себя странно, не запинается во время разговора с ним, не хихикает безо всякой на то причины. Пусть она по-прежнему называет его Шуриком, но теперь это прозвище звучит обычно. Видимо, пока она работала на заводе, у нее было достаточно времени, чтобы подумать. И о нем тоже.