Также было легко уйти из дома. Какой странной была жизнь экспатрианта: быть настолько привязанным к другой стране, чтобы покинуть свою собственную и стать таким же позером, каким был Джек Леонард. Вивьен понимала такое недовольство: как еще можно отказаться от настоящего дома ради одной только идеи о нем? В некотором роде это была форма серийного романа, это стремление к чему-то большему, – хотя бы потому, что это было что-то новое и непохожее. То же самое она делала и с мужчинами: она считала, что у нее нет того, ради чего стоит остаться. Также она не думала, что сможет растить ребенка в одиночку. Вспомнив острый вопрос сестры Юстины во дворе, Вивьен поняла, что, несмотря на все внутренние перемены, она так и не научилась нужным вещам.

Все, чему она научилась, – это избегать боли утраты. Это было то, чего никто не хотел признавать: сильное горе затягивает тебя в пучину. Единственное, что спасет тебя, – это перспектива, а ее может дать только время. А пока ты погружен в пучину боли, видишь проблески солнечного света сквозь воду, надеясь, что доберешься до берега, цепляясь за это обещание. Но чтобы добраться туда, нужно проделать столько тяжелой, непостижимой работы. А между тем время – это враг, создатель воспоминаний, предупреждение, когда оно проносится мимо… фьють… уплывает из ваших рук.

– Вы видели синьорину Джонс в монастыре? – спросил ее Нино, когда принесли их напитки и официант ушел.

– Откуда вы знаете?

– Сестра Юстина.

Вивьен была удивлена, что сестра Юстина рассказала Нино о ее поездках в монастырь. В конце концов монахиня показалась Вивьен более человечной и близкой – для некоторых она стала хорошим другом, а для многих – наперсницей в церкви. Вивьен надеялась, что Клаудия тоже найдет время для общения в своей новой роли, которая станет для нее главной на всю жизнь. Она приобрела замечательного друга.

– У Клаудии начался период затворничества, – объяснила Вивьен, – и я собираюсь вернуться домой до его окончания.

– Мне жаль. – В устах Нино даже эти два простых слова, казалось, намекали на нечто большее.

– Мне тоже жаль. Чем больше я узнаю…

Он на секунду отвел от нее взгляд, затем снова посмотрел на нее.

– Ваш велосипед – он был из студии, sì?

Этим неожиданным, острым вопросом Вивьен раскрыла еще одну тайну своего пребывания в Риме. Она недоумевала, почему Нино до сих пор не спросил ее о том, что так явно причиняло ему боль: о том, как он представлял ее с велосипедом.

Леви нашел его для нее на одном из складов «Чинечитта», где хранилось несколько велосипедов одного цвета и модели, предположительно, с какого-то давнего производства. Много лет назад scolaretta, должно быть, тоже позаимствовала свой синий велосипед на складе. Неудивительно, что Нино так пристально смотрел на Вивьен, стоявшую рядом с ним, когда проходил мимо под арестом.

– Нино, я понятия не имела.

Он потянулся к ее руке, и по этому знакомому дружескому жесту она поняла, что любовниками они все-таки не станут. На самом деле его здесь не было. О, они могли бы однажды лечь вместе в постель – по крайней мере, прежняя Вивьен поступила бы именно так. Но война изменила его как личность, и совсем не так, как предостерегала Вивьен сестра Юстина. Нино не оставил своего прежнего я, чтобы приспособиться к послевоенной жизни, – он по-прежнему прочно жил прошлым. Все, что он делал, он делал, чтобы отдать дань мужеству и самопожертвованию девушки, которая всегда будет для него примером этих качеств, как никто другой. Никто никогда не сравнится с ней – он позаботится об этом. Печальная реальность заключалась в том, что никто никогда не мог этого сделать; в противном случае сегодняшний мир был бы совсем другим.

Они сидели молча, все еще держась за руки, и он указал на пустую площадь перед ними.

– Они повесили ее прямо здесь, на кресте, чтобы все могли видеть.

Значит, то, что она нашла его здесь сегодня вечером, все-таки не было совпадением.

– Немцы продержали ее там несколько дней. Ее прекрасное лицо, ее прекрасные волосы – все было залито кровью. К ее юбке был приколот листок бумаги с перечнем ее так называемых преступлений.

– Нино…

– Там всегда был охранник – я не мог добраться до нее. Я был не в своем уме. Они бы меня застрелили – она пожертвовала собой не ради этого.

Он дико озирался по сторонам с таким отчаянием в глазах, что Вивьен едва могла это вынести.

– Я стоял там и молился. О чем, я не знаю. Как после этого можно во что-то верить?

Вивьен точно знала, что он чувствовал. И все же были Клаудия, Ада и бесчисленное множество других людей, которые продолжали верить, несмотря на антисемитский геноцид и войну. Сестра Юстина, несмотря на все свои страдания, все еще верила. Кардинал Маркетти полагался на веру, чтобы удовлетворить свои мелкие или властные желания. Как и все остальное, не в тех руках религия может исказиться до неузнаваемости, а в других – принести много пользы. Тем не менее было почти невозможно не задаться вопросом, где же во всем этом было присутствие Бога? Как он мог допустить существование мира, в котором обитатели требовали такого тщательного управления, как сказал Кертис, а затем подвести их в этой важнейшей роли?

– Я не могу покинуть это место. Вы понимаете?

Вивьен действительно понимала. Такое же непреодолимое влечение она испытывала, посещая лагерь для военнопленных и Мориконе. Каждый раз она понимала, что оставляет после себя гораздо больше, чем может унести. Мир воспоминаний, памяти Дэвида, вечно причиняющий боль, невосполнимый и невидимый. В этом мире не было достаточно большого чемодана, чтобы вместить это. Нет веры – нет времени.

Вивьен задумалась над словами Нино: «Я не могу покинуть это место». Его слова были как буквальными, так и метафорическими. Scolaretta боролась за правое дело так же отважно и яростно, как и он, но ему одному была дана возможность выжить. Чувство вины за это приковало его к прошлому и сделало воспоминания об этих трагических событиях гораздо более сильными, чем его способность преодолеть их.

Как художник, Нино мог, по крайней мере, преобразовать свои воспоминания и свою боль и поделиться ими с кем-то надолго. Вивьен использовала свое творчество, чтобы справляться со сложными эмоциональными переживаниями на расстоянии, – между ее карандашом и страницей были жизни и миры, созданные исключительно ее воображением. Но художник или фотограф работает с тем, что есть, от чего никуда не деться. Как режиссер, Нино стремился запечатлеть правду того, что он видел. Вивьен поняла, что она пыталась создать свою собственную правду: правду, с которой она могла бы жить.

«Наши секреты – это то, кто мы есть на самом деле», – сказала Клаудия Вивьен, когда они ждали новостей о Маргарите. В то время Вивьен не хотела этого слышать. Но если Клаудия была права, – а Вивьен начинала опасаться, что она слишком часто оказывается права, – то Вивьен приходилось жить с самой горькой правдой. Она была женщиной, чья гордость и гнев привели к тому, что она навсегда потеряла своего ребенка и разорвала самую прочную связь, какая только может быть с любимым человеком. Как бы другие жалели ее за то, что она совершила такую ошибку – как она это переносит? – спросили бы они, если бы знали.

Допивая свой бокал лимончелло, Нино теперь в полной мере демонстрировал последствия ночной попойки. Немного пошатываясь, он поднялся и за руку повел Вивьен на главную улицу. Подъехало такси, и Нино помог ей сесть на заднее сиденье без всякой своей обычной непринужденной элегантности. Вивьен ничего не сказала, когда он наклонился к ней, держась обеими руками за края открытого окна, точно так же, как в тот день в джипе у палаццо Тремонти. На самом деле, прощание было точно таким же. Между ними не было никакого продвижения вперед, и именно тогда Вивьен поняла, что расставание было к лучшему.

Секунду он вглядывался в ее лицо, ища хоть какой-то знак поддержки, затем печально улыбнулся и похлопал по оконной раме в знак прощания. Когда такси умчалось прочь, Вивьен посмотрела в круглое заднее окно на принца Нино Тремонти. Она гадала, к кому он пойдет домой и поможет ли это. Может быть, он найдет кого-то другого там, в темной римской ночи. Может, останется на площади еще немного.

Или, может быть, если быть более точной, он никогда ее не покинет.

Глава 42

Глава 42

Озеро Лугано, Швейцария

28 ноября 1955 года

На обратном пути из Рима в Англию Вивьен сделала один очень существенный крюк. На берегу озера Лугано, в потрясающем палаццо, жила Анита Пачелли со своей дочерью и молодым репетитором, нанятым для ее обучения. Пачелли еще не была готова к тому, чтобы ее ребенок вернулся в школу и пропал из виду хотя бы на мгновение, несмотря на заверения римской полиции в безопасности Маргариты после исчезновения Ласситера.

После того как охрана допросила Вивьен как на охраняемой подъездной дорожке, так и у роскошных парадных дверей, пожилая экономка провела ее через центральный холл в бальный зал с зеркальными стенами, отделанными позолотой, и люстрами из австрийского хрусталя, свисающими через каждые двадцать футов[87]. Ряд богато украшенных стеклянных дверей открывался на веранду с видом на спокойное сверкающее озеро. Там, в шезлонге, полулежала Анита Пачелли. Ее огромные темные очки не могли скрыть всемирно известное лицо – лицо, созданное для кино. Вивьен вспомнился свой визит на террасу фамильного дворца Нино, где она всю оставшуюся жизнь будет его представлять. Не на площади, месте, которое теперь преследовало ее так же, как всегда преследовало его.