После того как они вернули катушки с фильмом «Уманита» на место, Кертис сделал еще несколько звонков. Оказалось, что режиссер, Джек Сальватори, все-таки был итальянцем. Родившийся в Риме и выросший в Англии в семье отца-итальянца и матери-британки, Сальватори несовершеннолетним завербовался в армию во время Первой мировой войны, а затем стал режиссером и актером, известным как британский Валентино. Он снимал фильмы во Франции, когда вторглись немцы, и каким-то образом добрался пешком до Рима. Там католические священники спрятали его в катакомбах под Колизеем, а затем тайно вывезли в горы, где он присоединился к партизанам в борьбе против немцев.

После войны Сальватори работал с ЮНИСЕФ над учебным фильмом для городов и деревень, борющихся за выживание от голода, болезней и других трудностей, вызванных многолетним конфликтом. Его пребывание в Италии в рядах Сопротивления закончилось фильмом «Уманита», который он написал и срежиссировал с помощью «Института Люси» и Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций, но для которого, несмотря на все усилия Сальватори, так и не был найден дистрибьютор. В конце концов годы голода и слабости, пережитые им самим во время войны, настигли его, и в 1950 году он умер. Он оставил после себя несколько забытых фильмов, очень маленькие роли в больших фильмах, таких как «Похитители велосипедов»[84] и «Коварный лис Борджиа» Орсона Уэллса[85], а также пару рукописных книг, созданных им во время пребывания в оккупированной Франции.

Помогая Кертису в его расследовании «дела Уманиты», Габриэлла сумела найти Сильвию, сестру Джека Сальватори, которая унаследовала его рукописи, и связаться с ней. Она намеревалась подарить их его единственному сыну, который родился от первой любви Сальватори, когда они воссоединились спустя десятилетия, хотя она была замужем за кем-то другим. Сильвия рассказала Габриэлле, что ее брат «всегда искал хорошее в других, и у него никогда не было такого темперамента, чтобы преуспеть в мире кинематографа».

Книги были написаны почти как сценарий, возможно, с расчетом на то, что однажды их экранизируют. Сестра Сальватори переписала предисловие к одному из рассказов и отправила его Габриэлле, которая в тот день в Боргезе поделилась им с командой.

Это были слова человека, который в то время боролся за свою жизнь в условиях немецкой оккупации, – слова, которые перекликались со словами сэра Альфреда, когда он давал советы Табите за чаем. Именно об этих словах думала Вивьен, когда начала прощаться с Италией наедине с собой. Они сформулировали заключительное заявление о том, чему должны научиться выжившие на войне: дару времени, невозможности вернуть прошлое и великому бальзаму – вечно обновляющейся, вечно прощающей – памяти.

Французы очень фаталистичны со своей старой пословицей “tout passe… tout s’affasse… tout casse… et tout se replace”[86], что означает, что все проходит, все крошится, все ломается и все заменяется. На самом деле ВРЕМЯ – это удивительное, невероятное и непостижимое явление. В какой-то момент ты крепко держишь его обеими руками, и оно в твоем распоряжении, чтобы делать с ним все, что пожелаешь, а потом… фьють! Оно исчезло. Вы остаетесь с пустыми руками, сбитые с толку, не верящие своим глазам. Теперь это окончательно осталось в прошлом. Все уговоры, слезы, мольбы или проклятия никогда не вернут его обратно.

Исчезающая тень шепнет: «У тебя был шанс, почему ты не воспользовался им, вместо того чтобы медлить в нерешительности?» Ты должен был понять, что я не могу ждать так, как ты. Мне должно идти дальше, дальше и дальше, ибо я иду по следу Вечности.

Затем, когда оно увидит, что вы так безнадежно подавлены, оно мягко добавит, чтобы смягчить ваши чувства: «Ну же, не будь таким печальным. Сожалеть бесполезно. По правде говоря, вина лежит не только на тебе, но и на Судьбе, и только Бог может изменить ее ход. Лично я по-прежнему хочу быть добрым к тебе, и это в моих силах, поэтому я собираюсь оставить тебе что-то свое. Что-то, что только Всемогущий Бог может отнять у тебя, что-то, чем ты сможешь дорожить до конца своих дней в этом странном мире. Что-то, что является частью меня самого… Мою память…»

Глава 40

Глава 40

Мориконе, Лацио

29 октября 1955 года

Пока Габриэлла выясняла истинную связь между Анитой Пачелли и ее приемной дочерью, сэр Альфред проводил собственное расследование. Благодаря своей благотворительной деятельности Нокс знал о работе Союзной контрольной комиссии, а также наградах для тех итальянцев, которые помогали укрывать сбежавших военнослужащих союзников. До сих пор Вивьен не удалось найти никаких сведений о том, что Дэвид был захвачен немцами или убит в каком-либо из их лагерей. «Но что, если где-то есть еще одна запись, – подумал Нокс, – не об офицере Сент-Винсенте, а о каких-нибудь итальянцах, которые могли бы ему помочь?»

Руководствуясь хорошо отточенной интуицией, Нокс связался с Национальным управлением архивов и документации в Вашингтоне, где со времен войны хранились бумаги комиссии. В последний момент его осенило, и он подал запросы на поиск под именами Дэвида и Винсента. По своей работе с детьми Нокс знал, насколько важным становится имя, когда это все, что у тебя осталось, – как часто это последнее, за что ты держишься, пока не лишаешься даже этого.

Спустя неделю поисков Нокс обнаружил имя Винченцо, указанное представителями комиссии, а также стенограммы допросов, проведенных в деревне Мориконе через год после войны. Из этих бесед Нокс узнал, что осенью 1943 года фермер из Мориконе и его большая семья приютили британского военнопленного, известного только как Винченцо. Нокс немедленно отправил мэру деревни фотографию Дэвида и через несколько дней получил ответное письмо, подтверждающее, что это действительно тот самый человек.

Нокс попросил Дугласа сообщить эту новость Вивьен от его имени. Когда она сидела в вестибюле гранд-отеля «Флора» и переваривала услышанное, это показалось ей таким необычным и скромным уходом от всеобщего внимания. Они с Дугласом сидели лицом друг к другу на том же круглом диване, где она впервые увидела Ласситера и Маргариту вместе. Несмотря на то, что оба они – и Ласситер, и Нокс – помогали ей в поисках Дэвида, Вивьен задавалась вопросом, существовали ли когда-нибудь два более разных мужчины.

Дуглас крепко сжал руку Вивьен, сообщая ей эту удивительную новость. На секунду она подумала о его многочисленных дочерях, оставшихся дома, и о том, как часто он сам держал их за руки, переживая обычные жизненные разочарования. Но в этом не было ничего даже отдаленно обычного.

– Есть какие-нибудь фотографии? – было первым, что она спросила.

Дуглас улыбнулся с облегчением.

– Да. – Он мягко отпустил ее руки и достал из кармана сложенную вчетверо газету. Это была статья 1946 года о церемонии награждения, проведенной в Мориконе Союзной контрольной комиссией, на которой присутствовала вся деревня. Из статьи также выпала старая черно-белая фотография.

На фотографии было девять человек. Пятеро сзади, четверо спереди. Трое мужчин были одеты в костюмы, как будто это был их лучший воскресный наряд, в то время как все женщины были в домашних платьях. Двое мужчин помоложе были одеты более небрежно, но у всех были одинаковые темные волосы и загорелая кожа. Женщины помоложе стояли в глубине на чем-то вроде скамейки, так что все сидящие в ряду казались одинакового роста. Но мужчина, стоявший справа от них, был явно намного выше и более широкоплеч, чем остальные члены семьи. Молодой человек – на самом деле, еще мальчик, – который вырос на шипучих конфетах и мясных пирогах.

– Боже мой! – воскликнула Вивьен. Кертис протянул ей статью, но сначала она сильно потерла глаза, боясь, что слезы, текущие по ее щекам, испортят фотографию.