А потом она бы спросила, встречалась ли я с Уильямом сегодня вечером.

Уильям… «Мой нежный Уильям» – так я называла его до тех пор, пока наши разговоры не переключились на его работу, карьерный рост и назначение даты свадьбы. Пока не начались грубоватые намеки на то, что я должна отказаться от собственной карьеры и стать домохозяйкой, которой мне надлежало быть, по его мнению.

Существует множество видов насилия над женщиной. Пикассо, этот серийный соблазнитель, был воплощением одного из них. Он мог легко пробудить в женщине желание и даже любовь. И делал это, никогда не отдавая взамен столько же – вероятно, за исключением Франсуазы Жило, которая собиралась от него уйти.

Но есть и другой вид насилия. Как у Уильяма. Вечное настаивание на том, что я должна разделить его путь и быть его сообщницей, притом что мои личные мечты и устремления были для него неважными. То есть я была вторичной. «Это то же самое, что Пабло проделывал с женщинами», – подумала я. Он превращал их в произведения искусства; а Уильям хотел превратить меня в свою секретаршу.

Закончив разбирать записи, я спустилась в столовую. Было почти десять вечера, и я оказалась последней посетительницей; мой столик с чистой белой скатертью и еще не зажженной свечкой был окружен другими – с крошками и пятнами, кофейными ложками, чашками со следами губной помады: они ожидали уборки. Я слышала смех на кухне и тихий ропот разговоров в коридоре: люди поднимались по лестнице и расходились по номерам.

– У нас почти ничего не осталось, – сказал Джек, подошедший с другого конца столовой. Он наклонился и передвинул солонку и перечницу ближе ко мне. – Обычно мы не обслуживаем посетителей в такое время. Повар уже ушел.

Я отложила меню, прислоненное к стакану с водой. Там числились жареные цыплята и стейки Солсбери, но я проголодалась настолько, что могла удовлетвориться даже бутербродами с арахисовым маслом и джемом.

– Извините, что так припозднилась! – сказала я. – Может быть, сэндвич и бокал вина?

Джек выглядел усталым. Его светло-рыжие волосы встали дыбом, когда он попробовал пригладить их ладонью; под глазами залегли темные круги. «Так бывает после четырнадцатичасового рабочего дня», – подумала я, вспоминая долгие часы ожидания, когда моя мать трудилась в дизайнерской студии в центре города. Возвращаясь в квартиру, она бросала пальто и шляпу на стул и на пять минут закрывала глаза. Я научилась готовить еще в раннем подростковом возрасте, чтобы она могла дольше отдыхать перед ужином.

– Я могу предложить кое-что получше, – сказал Джек. – И я рад, что вы вообще вернулись. Я немного беспокоился. Как насчет омлета и салата? И, если не возражаете, я присоединюсь к вам. Я еще не ел.

– Отлично! – ответила я, задаваясь вопросом, почему так рада его заботе и желанию поужинать вместе.

«Потому что он очень симпатичный», – сказала я себе. Потому что мне нравились его улыбка и глаза, когда он отвечал на мой взгляд, словно оценивая меня. Не так ли Пикассо совращал своих женщин? С помощью своего всевидящего взора? «У Джека бледно-голубые глаза, но он тоже все видит», – подумала я.

Через несколько минут он вернулся с обещанной едой и бутылкой вина.

– Вы отличный повар! – промямлила я с набитым ртом, распробовав омлет.

– Я лучше обращаюсь со сковородкой и кулинарной лопаткой, чем с молотком и плоскогубцами, – признался он. – В армии я был поваром.

– Было непросто, да?

– Очень. Если бы мы были знакомы получше, я рассказал бы парочку историй. Их слушать нелегко… А пока что скажу, что я был очень рад, когда война закончилась и я смог покинуть Сайпан.

Он отложил вилку, как будто воспоминания отбили у него аппетит, и начал прикуривать сигарету, но я протянула руку и отобрала ее.

– Вы должны поесть.

– Хорошо… Ладно. Но налейте мне еще бокал вина и расскажите, каково быть журналистом. Что за парень этот Рид?

Я рассказала, постаравшись сделать историю как можно более забавной, чтобы развеселить его. Изобразила трубку Рида в виде кляпа, а склонность Элен к коктейлям – в духе комичной сценки из фильма «Джентльмены предпочитают блондинок», который посмотрела в августе вместе с Уильямом. Способность вызвать смех у Джека напомнила мне о собственных чувствах, когда я пришла домой из школы и показала матери медаль за высший балл по геометрии. Настоящее достижение!

Мы беседовали до поздней ночи. Когда все вокруг стихло, остатки нашего ужина скукожились на тарелках, а бутылка опустела. Наши голоса охрипли от усталости; тогда Джек встал и потянулся.

– Завтра рабочий день, – сказал он. – У нас обоих.

Мы расстались у подножия лестницы, наклонившись друг к другу, а потом быстро отстранившись. Этот незавершенный жест оставил между нами недосказанность.

15 Алана

15

Алана

– Когда закончилось лето, мы вернулись на север и сняли комнаты в отеле «Резервуа» в Версале, – рассказывала Сара на следующий день. – Достаточно близко, чтобы встречаться с друзьями, но вполне далеко, чтобы я могла слушать пение птиц по утрам. Я люблю птичий щебет, а вы? Мы вернулись к прошлогоднему распорядку: занятия живописью, коктейли, визиты в зоопарк и в ботанический сад с детьми. Иногда ненароком встречались с Пабло и Ольгой и несколько раз обедали вместе, обычно в шумном бистро. Думаю, Пабло специально выбирал места, раздражавшие его жену. Она предпочитала скрипки и белые скатерти, а не клетчатые ткани и аккордеоны.

Сара налила нам чай.

– С вами все в порядке, Алана? Вы выглядите усталой.

– Поздно легла и мало спала, – призналась я. Так оно и было. Я ворочалась с боку на бок, думая об Уильяме, Джеке, моей статье и будущем. О моей матери.

Сара вздохнула.

– Вам нужно беречь себя! Мы почти закончили, но мне понадобится ваше внимание.

– Поверьте, я ловлю каждое слово! – Я показала ей блокнот с густо исписанными страницами.

– Хорошо. В ту зиму Пабло работал днем и ночью. У него под глазами залегли тени… как у вас теперь. Но его картины – о, это было потрясающе! Все краски юга: солнце и песок, охра и киноварь… Композиции из гитар и тарелок с фруктами. Он как будто взял наше лето и дистиллировал его эссенции, которые затем перенес на холст. Все, что тогда произошло. Эту часть истории я не рассказывала никому – о том, что случилось после Венеции, – повторила она, подчеркивая, что эти слова предназначены только для меня. Я еще не поняла почему. – И это не важно для вашей статьи. Вы не будете об этом писать.

Я заколебалась, но Сара была права. Ее личная история не была необходимой для моей статьи. Если честно, я гадала, зачем она делится такими интимными подробностями.

– Договорились, – ответила я.

Сара встала и подошла к окну: серая панорама была наполнена печалью дождливого осеннего дня.

– Позже в ту зиму он расстался с Ольгой окончательно. Вы можете видеть, как это повлияло на их сына Поля, по его портретам, которые Пабло написал в том году. Ребенок нигде не улыбается. На одной картине он держит игрушечную лошадку с таким видом, будто готов ее выбросить. Тогда же Пабло сделал несколько портретов жены; на них она выглядит красавицей, но очень, очень одинокой. Брошенной. Портретов Анны не сохранилось – во всяком случае, таких, о которых мне было бы известно.

– А как насчет Ирен Лагю и картины «Влюбленные»? Смог ли Пабло закончить ее?

– Да, позднее. И выставил ее в галерее Розенберга, где она имела огромный успех. Еще летом Пабло работал над большой картиной с моим участием, но впоследствии я узнала, что он закрасил эту часть, убрал меня, оставив только флейтиста. Думаю, это было наказанием за то, что я сделала с Анной.

– В том, что с ней случилось, нет вашей вины. Мгновенная вспышка гнева… – Я застегнула сумочку и потянулась за шляпой.

– Я убила ее.

Шок от этого заявления заставил меня опуститься на стул. Что она имела в виду? А потом меня настигло осознание – словно порыв ветра, сбивающего с ног.

– Вы хотите сказать, что… Анна находилась в Гернике, когда немцы разбомбили городок?

– Думаю, так и случилось.

У меня не было слов. Жить с этим все эти годы…

– Ваш приезд воскресил мои воспоминания, – сказала Сара. – Знаете, когда умерли сыновья, я думала, что это наказание за тот поступок. Но иногда нас прощают; иногда нам дают второй шанс. Мы с Джеральдом его получили. Когда утихла первая боль, я поняла, что люблю Джеральда больше, чем когда-либо. Я любила его несовершенство и периодические приступы мрачного настроения, о причине которых теперь догадывалась. Это я получила от Анны. Я бы поблагодарила ее, если бы она оказалась здесь. Влияние Пабло было бы для меня разрушительным. Поэтому так важна семья. На самом деле, это единственная важная вещь. Вместе с тем летом закончилось и мое прекраснодушие. Это был последний год, когда я могла проснуться поутру и не беспокоиться за детей, не волноваться за их здоровье. Еще до туберкулеза у Патрика меня накрыло предчувствие несчастья. Оба моих прекрасных мальчика умерли… Слава богу, у меня осталась Гонория, и это был еще один второй шанс. Теперь у нас два внука – ее дети.

Когда не знаешь, что сказать, лучше промолчать. Поэтому я встала у окна рядом с Сарой и накрыла ладонью ее руку для утешения: точно так же, как она сделала вчера, когда я рассказала о смерти матери.