Я надеялась, что ему снилось нечто хорошее, потому что со мной было не так. Мне приснился мужчина, который склонился надо мной, произнося добрые дурацкие слова, с которыми отцы обращаются к маленьким дочерям, вроде «Ну, уже не так больно!», когда обдерешь коленку, или обнимают их во время грозы. Мне снились моменты далекого детства, которые укрепляют нашу связь с родителями. Я любила отца и была безутешна после его смерти, забравшей бо2льшую часть моего детства.
Но у мужчины в моем сне не было лица. Я не знала его, не могла узнать.
Это была недостающая связь. Это было то, что Сара оставила невысказанным. Озарение пришло ко мне в краткий момент между сном и бодрствованием. У моей матери был роман с Пабло Пикассо! По словам Сары, это произошло в июле и августе 1923 года. Я родилась в апреле 1924-го…
Должно быть, я произнесла что-то вслух или потрясенно ахнула. Джек проснулся и снова заключил меня в объятия.
– Алана, что такое?
– Мой отец.
– И что с ним?
– Это мог быть Пабло Пикассо.
– Художник, о котором ты пишешь? Тот самый Пабло Пикассо?
Мы молча уставились друг на друга.
Вот что было причиной многочисленных секретов моей матери! Она не хотела рассказывать мне о Пикассо. Не хотела говорить, что моим отцом был не Гарри Олсон, а самый знаменитый художник двадцатого века.
Часть II
Часть II
16 Ирен Лагю
16
Ирен Лагю
Его разговоры о солнце и тепле, о мягком южном свете, который делает уродливое менее безобразным, а красивое – более прекрасным, вселили в меня беспокойство. Я смотрела, как Пабло уезжает со своим сыном, и на мгновение мне захотелось крикнуть: «Подожди! Подожди меня! Разреши мне уехать с тобой! Дай мне эту красоту!» Я едва не выбежала на улицу вслед за ним, в дождливый парижский день, где долгая линия брусчатой мостовой тянется вдоль берега Сены, а все вокруг – серое, бурое или тускло-оловянное – делает настоящие цвета предметом воспоминаний.
Но я не побежала. Ирен Лагю ни о чем не просит. Ирен Лагю помнит, как молодой и еще не знаменитый Пабло Пикассо умолял ее остаться.
Вместо этого я помахала его автомобилю, когда тот заворачивал за угол, пошла в булочную и купила багет к супу, который буду есть в одиночестве.
Дома я помедлила перед зеркалом и вешалкой для шляп в коридоре, попытавшись увидеть себя глазами Пабло. Мое отражение не улыбнулось в ответ.
Я достигла того периода, когда дочь больше не нуждается во мне. У нее своя жизнь и свои заботы. У нее больше общего с моим мужем, чем со мной: больницы, пациенты, лаборатории. Она выбрала путь целительницы и, наверное, не думает, что искусство тоже может исцелять. А муж все реже испытывает ко мне желание. Он нежный и добрый, но очень занятой человек. Возможно, меня рассматривают как предмет мебели или сумасшедшую, которая запирается в мансарде и все время рисует. Наша квартира, которая когда-то казалась слишком маленькой, теперь стала слишком большой и просторной.
Что делает женщину красивой? Молодость? Или легкая асимметричность лица, особый наклон головы? Я спрашиваю об этом потом, когда стою перед мольбертом, стараясь уловить, как ранний утренний свет озаряет серебром женскую скулу; стараясь думать о чем-то другом, кроме Пабло и южного света, где синее небо смыкается с бирюзовым морем.
Тридцать лет назад я последовала за Пабло на юг, где он обхаживал Сару Мерфи и где мы разыгрывали гран-гиньоль[49] любви и желания. Гран-гиньоль – это комедия, где полно дураков и жестоких проделок. А теперь я снова хочу последовать туда за ним, но, думаю, этого не будет.
За окном осень превратила деревья в пугала, ощетинившиеся на фоне пасмурного неба. Есть постоянная угроза дождя с громом и молниями. Люди спешат по ветреным бульварам, их лица почти скрыты за поднятыми воротниками пальто, словно головы черепах, втянутые в панцирь. Я стою и смотрю на это, держа в руке кисть, с которой капает краска.
У женщины, чей портрет я пишу, скорее мягкие, чем угловатые скулы. Их округлость идеально подходит для изгиба ладони любящей руки. Я видела, как Джеральд держал в ладонях лицо своей жены Сары тем летом, когда я последовала за Пабло на мыс Антиб, чтобы заставить его закончить мой портрет – тот, который он называет «Влюбленные». Джеральд, Сара, Пабло и Ольга… Они сидели под звездами на веранде гостиницы, когда я появилась без приглашения. Сара была любезна, Ольга пришла в ярость.
Можно много сказать о женщине по форме ее скул. Мягкая, нежная Сара с округлым детским лицом. Резкая, опасная Ольга, чьими скулами можно было нареза́ть хлеб. Но Ольга ничего не могла поделать с моим нежданным появлением. Мы находились в гостинице. Как бы ей ни хотелось, она не могла приказать мне уйти.
– Коктейль, – обратился ко мне Джеральд повелительным, а не вопросительным тоном. – Садитесь на этот стул. Приятно познакомиться с вами, мисс Лагю! Или мне следует называть вас мадам Кадена? Вы пользуетесь фамилией вашего мужа?
– Лагю, – сказала я.
– Сок нескольких цветов, – продолжал Джеральд Мерфи, наливая что-то фиолетовое в бокал для коктейлей и протягивая мне. – Так Сара называет мои коктейли.
Он был невероятно симпатичным. С такими густыми светлыми волосами, бронзовым загаром и плавными движениями хорошо тренированного человека он мог бы стать кинозвездой.
– На вкус – как цветущий сад, – согласилась я, думая о том, что лучше бы он налил мне виски.
Именно тогда он потянулся и накрыл ладонью нежную щеку Сары. Они обменялись взглядами, исключавшими всех остальных, – такими любящими и интимными, что было почти больно видеть это.
Я посмотрела на Пабло, чтобы отметить его реакцию. Потому что как только я увидела прелестную Сару Мерфи, так влюбленную в своего мужа, то поняла, что Пабло постарается соблазнить ее. Пабло посмотрел на Сару с Джеральдом и скривил лицо. Ревность. Желание. Жажда обладания. Восхищение. Это началось уже в студии несколько месяцев назад, где мы разрисовывали декорации для балета: стрела вожделения, направленная в Сару. Теперь его влечение к ней стало таким сильным, что высасывало воздух из помещения. Ольга ахнула от ярости, когда осознала неизбежное.
А Сара? Была ли она такой невнимательной, как казалось на первый взгляд? Оставалось лишь гадать. Можно ли быть настолько простодушной?
В ту ночь кто-то наблюдал за нами из-за дверного проема. Местная горничная с огромными глазами и черной косой толщиной с руку, перекинутой за плечо. Пабло ощущал ее присутствие. Он отвернулся от Сары и посмотрел на девушку. Их взгляды встретились; потом она попятилась и исчезла.
Я помню это, как будто вчера, потому что такой же серебристый отблеск на скулах натурщицы, который я пытаюсь изобразить, я видела на лице горничной из гостиницы перед ее исчезновением. У этой девушки было такое лицо, которое остается в памяти навсегда. Шрам над глазом, все еще красный и не заживший, делал ее внешность еще более интересной.
В студии холодно. Я закончила работу на сегодня. У меня застыли руки, мои мысли блуждают, и больше всего мне хочется оказаться на теплом юге.
Мой портрет, «Влюбленные», больше не находится в студии на набережной Огюстен. Возможно, Пабло забрал его с собой в Антиб. Возможно, мне нужно совершить небольшую поездку. У меня до сих пор есть там друзья. Я могу узнать местные слухи. Немного помучить Пабло и появиться без объявления, как я сделала тридцать лет назад, хотя в наши дни труднее застигнуть его врасплох. Он скрывается от публики, которую раньше обхаживал. Слава делает такое с человеком…
Слава. Горькая пилюля состоит в том, что слава гораздо легче приходит к мужчинам, чем к женщинам. Как давно я выставляла свою работу, потому что из галереи позвонили и сказали: «Мы поставили вас в календарь следующего сезона. У вас достаточно работ для персональной выставки?» Слишком много времени прошло с тех пор, когда любой галерист делал мне такое предложение.
Я могла убрать подальше свои холсты и кисти. Могла признать поражение. Все художники чувствуют момент, когда борьба уже не стоит потраченных усилий. Но есть вопрос о серебристом отблеске на женском лице – проблема, которая требует решения; момент вечности, который нужно выхватить из лавины моментов, протекающих мимо и направляющихся к смерти и забвению. Нужно попробовать добавить в палитру титановых белил. Вот он, мой серебристый отблеск! Иногда лучше всего достигнуть прозрачности через непрозрачность. Не все должно быть раскрыто.
Но как быть с желанием снова последовать за Пабло на юг? Думаю, это было бы пустой тратой времени. Я отказалась выйти за него замуж, поскольку знала, что он никогда не даст мне того, чего я хотела больше всего: самого себя. Пабло Пикассо принадлежит искусству, а не женщинам. Однако мне любопытно узнать, что происходит с Пабло, Ольгой и Франсуазой. Гран-гиньоль. Я позвоню моему другу и узнаю новости.
17 Алана
17
Алана
Джек был за регистрационной стойкой, когда я выписалась из отеля на следующее утро. Он выглядел усталым. Мы оба мало спали после того, как я поведала ему историю Сары, Пабло и Анны.
Он улыбнулся быстрой, тайной улыбкой, когда я вручила ему ключ от своего номера. Мне хотелось наклониться и поцеловать его, но люди приходили и уходили, другие посетители направлялись в столовую для завтрака, уборщица тащила тяжелый пылесос. Когда Джек принял мои ключи и сделал отметку в регистрационной книге, то снова превратился в любезного хозяина гостиницы, но румянец на лице его выдавал. Тогда мне еще сильнее захотелось поцеловать его. Мужчины редко краснеют, но Джек был редким мужчиной. Когда он взял мой ключ, электрический ток между нами только усилился.