Неллу тянет поведать мужу о мастере миниатюр. Кажется, целая жизнь миновала с тех пор, как она спустилась вниз и увидела кукольный дом, ждущий ее на мраморных плитках холла. Целая жизнь прошла с той ее обиды и гнева Марин.
– Джек рассказывал тебе, на кого он работал на Калверстрат?
– На кого он только не работал.
– Женщина из Бергена, светловолосая, была в ученичестве у часовых дел мастера… Не говорил?
Йоханнес откусывает от сладкого пончика и зажигает свечу. Нелла затылком чувствует его внимательный прохладный взгляд.
– Нет. Я бы запомнил.
– Она миниатюристка. Я заказывала ей обстановку для кукольного дома. И она сделала игрушечную Резеки.
При этих словах его глаза вспыхивают.
– Женщина?
– Да, женщина.
– Какое удивительное мастерство, какой острый глаз. Будь у меня возможность, я бы проследил за ее судьбой, поддержал. – Йоханнес лезет в карман и, затаив дыхание, нежно вынимает оттуда маленькую собачку. – Она всегда со мной. Самое лучшее утешение.
– Правда? – шепчет Нелла.
Йоханнес протягивает ей игрушку. Нелла берет ее в руки, кончиками пальцев гладит мягкую шерсть. На черепе Резеки нет ни следа красной краски. Ни следа того ржавого пятна, которое она раньше видела своими глазами.
– Не понимаю… Совсем не понимаю. Что это?
Теперь Нелла уже ни в чем не уверена: случившееся и неслучившееся за эти несколько месяцев перемешались в голове.
– Я иногда не могу определить, – признается Йоханнес. – То ли я все еще здесь, то ли уже умер?
– Ты жив, Йоханнес. Ты
– Странно все устроено, – говорит он. – Человеческие существа заверяют друг друга, что все еще живы. Мы осознаем, что это не Резеки, и, однако, как-то ощущаем ее присутствие. То есть осязаемый объект создает не имеющую формы память. Хорошо бы было наоборот – чтобы в реальной жизни появлялось то, что представил наш разум. – Йоханнес вздыхает, проводит ладонями по лицу. – Когда исчез Отто, я почти не осознавал себя. Как мертвый.
Он убирает Резеки в карман.
– Эта камера – граница моего теперешнего существования. – Он делает размашистый жест рукой, словно провернулись лопасти ветряной мельницы. – А все остальное – там, за стенкой. Вся жизнь.
Нелла уходит, не в силах выносить недостаток пространства вокруг. Плесень, мыши, вонь, каркающие крики заключенных. Словно Йоханнеса заперли в птичнике: филин в окружении ворон.
Она выходит под зимнее солнце, прислоняется к городской стене и только сейчас позволяет себе заплакать – злыми беззвучными слезами.
Игра в триктрак
Игра в триктрак
Нелла открывает дверь, – и желание быстрее рассказать Марин о состоянии сахара и посещении тюрьмы застревает у нее в горле.
Посреди холла, покачиваясь на оловянных полозьях, стоит колыбель. Дубовая, инкрустированная розочками и маргаритками, ветками жимолости и головками подсолнуха. Балдахин выполнен из бархата и украшен кружевом. Прекрасная, потрясающая воображение – точная копия колыбели из кукольного дома.
Все еще под впечатлением от посещения тюрьмы и разговора с Йоханнесом, Нелла закрывает за собой дверь. То, что она сначала приняла за злую насмешку, – колыбель для женщины, чей брак был всего лишь фикцией, становится реальностью.
Из кухни выскакивает Корнелия.
– Что это? – спрашивает Нелла. – Как ты думаешь, это от…
– Нет, – резко отвечает Корнелия. – Прислали из Лейдена по заказу госпожи Марин.
Нелла трогает дерево. Оно словно поет под пальцами; инкрустация выполнена удивительно искусно.
– Такая же, как та, что мне послала…
– Знаю, – говорит Корнелия. – Эта ваша не пойми кто.
Из гостиной появляется Марин. Вблизи она кажется еще больше.
– Великолепно сделано. В точности как я хотела.
– Во сколько же обошлось изготовить ее и переслать в другой город? – Нелла снова представляет тающую гору золота. – Марин, если кто-нибудь из соседей видел, как ее привезли, что, во имя всех святых, они подумают?
– В точности то же, что и ты.
– Я?
– Думаешь, я не заметила, какие мысли у тебя возникали? – Марин тяжело надвигается на нее. – Ты хочешь забрать себе моего ребенка.
Каким образом Марин понимает, о чем думают люди, прежде чем они сами это понимают? Можно отрицать, думает Нелла, но какой в этом прок? Ведь я и сама требовала, чтобы между нами не осталось тайн.
– Марин, я не хочу забирать твоего ребенка…
– Но ты считаешь, что так будет лучше. – Марин заслоняет живот руками, словно бы Нелла намерена отнять младенца прямо сейчас. – Ты еще и такой жертвы от меня хочешь? Отказаться от ребенка во имя брата – и тебя?
– Йоханнес в тюрьме, Марин. И если мы сделаем вид, что ребенок мой, кому от этого будет плохо? Мы сможем доказать, что Йоханнес обычный мужчина. Разве ты не хочешь, чтобы он остался жив?
– Ты не понимаешь.
– Не понимаю? И чего же?
– Петронелла, этот ребенок вовсе не годится для вас с Йоханнесом. Поверь мне.
– Ну конечно, Марин,
Звонкий хлопок. Нелла ощущает на щеке обжигающую боль.
– Странно, что он вообще тебя любил, – говорит Нелла. Злые и жестокие, слова слетают с ее языка прежде, чем она понимает, что сказала.
– Любил, – говорит Марин. – И любит.
– Нам придется позвать повитуху, – говорит Нелла. – Я не справлюсь одна.
Марин фыркает.
– Тебе вообще не придется ни с чем справляться.
– Пожалуйста, не надо, – умоляет Корнелия.
– Марин, по закону…
– Нет. Категорически нет. – Марин резко отталкивает край колыбели, та начинает раскачиваться. Колыбель, укачивающая отсутствующего младенца… так странно. – Знаешь, что еще требуется по закону, Петронелла? – У нее горят щеки, волосы выбились из-под чепчика. – Повитуха обязана засвидетельствовать личность отца. А если мы ей не скажем, она и это засвидетельствует. – Марин тяжело дышит. – Так что я со всем разберусь сама. Со всем.
Она отпускает край колыбели, прижимает руку к животу – и на этот раз вздрагивает, словно коснулась раскаленных углей.
Днем Нелла медленно бродит по коридорам. В доме тихо, будто никого, кроме нее, нет. Ключ от склада по-прежнему висит на шее; он дороже любого ожерелья, которое заказал бы Йоханнес.
С помощью веревки Корнелия затаскивает колыбель наверх, в маленькую комнатку Марин. Колыбель занимает большую часть помещения – посреди черепов, карт и перьев. Отношение служанки к тайне Марин претерпело изменения: теперь ребенок кажется чудом, горнилом, в котором сгорят все их проблемы. Корнелия вдыхает его невидимое присутствие, глотает, словно свежий воздух. Она снова начала убираться в доме: распахивает окна, хотя ненавидит холод; натирает пчелиным воском столбики кроватей, половицы, шкафы и подоконники, заправляет лавандовым маслом светильники, отмывает стекла, обрызгивает лимонным соком свежее постельное белье.
В закутке на первом этаже, подальше от внимательных глаз соседей, Марин и Корнелия затевают игру в триктрак. Нелла вспоминает маленькую доску и крошечные фишки, выполненные из семечек кориандра, – восхитительное изделие миниатюристки. Она уже почти не надеется получить ответ от Лукаса Винделбреке, – ведь до Брюгге сто пятьдесят миль по зимним дорогам. Мое письмо, наверное, просто потерялось, думает она, подкрадываясь на цыпочках к двери, чтобы подсмотреть за Корнелией и Марин.
– Я стала огромная, будто кит, – вздыхает Марин.
– С маленьким Ионой внутри, – улыбается служанка.
У Неллы после утренней стычки еще горит щека. Марин вовсе не разбирается со всем сама, думает она. Кто ходил на склад, кто ходил в тюрьму? Но у них нет времени сражаться друг с другом. Время для них сейчас – главная ценность, и его почти не осталось.
Что сказала бы Агнес, увидь она сейчас Марин? Конечно, Франс Мерманс не мог не думать о такой возможности. Думал всякий раз, когда бывал с Марин, вдалеке от острых глаз жены. Почему ни один из них не тревожился о том, что природа может взять свое?
– Пинается, – говорит Марин Корнелии, глядя на живот. – Иногда в зеркале заметно: на животе отпечаток маленькой ножки. Раньше я такого не видела.
А Нелла видела – когда ее матушка носила младших. Однако она не вмешивается: Марин в своем изумлении прекрасна.
– Я бы с удовольствием посмотрела, – вместо этого говорит она, входя в комнату.
– Если он снова начнет пинаться, я тебя позову, – обещает Марин. – Иногда это ручка. Похоже на лапку котенка.
– Думаешь, мальчик? – спрашивает Нелла.
– Уверена, – безапелляционно заявляет Марин, бережно касаясь огромного живота. – Я читала. – Она показывает на оставшийся на столе том «Детских болезней» Бланкарта.
Корнелия кланяется и выходит.
– Должно быть, скоро, – говорит Нелла.
– Нужна горячая вода, тряпки и палка – зажать в зубах, чтобы не кричать, – перечисляет Марин.
Нелла испытывает сострадание. Она помнит, что рассказывала Корнелия о матушке Марин.
– Поиграем? – Марин выкладывает фишки. – Твой ход.
Нелла воспринимает это как предложение мира и двигает первую фишку. Марин рассматривает доску, трясет кубики, зажав их в кулаке. Раздумывает над ходом.