Все разом задерживают дыхание, когда в зал вводят Йоханнеса. Нелла прижимает руку ко рту, а Корнелия не удерживается.
– Хозяин, – кричит она. – Хозяин!
Йоханнес пытается идти сам, без помощи стражников, но получается плохо. Олдермены напряженно за ним наблюдают. Нет сомнений, Йоханнеса подвергли пытке и покалечили. Он клонится на один бок, подволакивает ногу.
Как же сильно изменился его вид за эти несколько дней! Плащ порван и измазан; и все же, занимая свое место, Йоханнес расправляет его, словно тот соткан из золота.
Пытка явно ничего не дала. Узник сумел сохранить свои секреты – ведь если бы не так, судебное заседание просто не потребовалось бы. Цель слушаний – нажать на заключенного, публично унизить и одновременно создать видимость правосудия. Все в точности так, как сказал Йоханнес во время их разговора в камере: чем больше людей принимает участие в ритуале, тем более справедливым он кажется.
Нелла вспоминает праздник у ювелиров. Как привлекателен он был, такой опытный и мудрый, как притягивал окружающих. Где все эти люди теперь? Почему посмотреть, как он сражается за свою жизнь, пришли только чиновники и дети?
Корнелия шепчет:
– Ему нужна трость.
– Нет, Корнелия. Он хочет показать публике, как с ним обошлись.
– И испытать нашу способность к состраданию. – Ханна Маквреде подсаживается к ним и берет руку Неллы в свои.
У Неллы душа разрывается. Все это время она считала, что Йоханнес не давал Марин жить, как та хотела, – а на самом деле все было наоборот. Какое щедрое у Йоханнеса сердце – и куда оно его привело!
Если бы только Марин могла сейчас отплатить тем же – сейчас, когда это так необходимо. Возможно, уже поздно уговаривать Джека изменить показания; возможно, поздно унимать гнев Франса. Сейчас, когда в дело вмешалось государство, какой безрассудный безумец рискнет бросаться под шестеренки его судебной системы, завертевшиеся при одном слове «содомия»?
Игрушечная колыбель; сахарная голова в руке маленькой Агнес; раздутый живот игрушечной Марин; идеальная, без изъянов, кукла Джек… Нелла проклинает миниатюристку за то, что та не подала ни знака, ни намека. Что толку от подобной пророчицы?
К ней наклоняется Ханна:
– Мы уже пристроили половину сахарных голов, которые забрали утром. Арнуд хочет отправить несколько штук в Гаагу, своим родственникам. Я уверена, скоро мы возьмем у вас еще – просто имейте это в виду, когда будете разговаривать с другими… заинтересованными покупателями.
Нелла испытывает неловкость. Она не против поморочить Арнуда, он как будто даже сам напрашивается, но вот с Ханной это кажется бесчестным.
– А клиенты знают, откуда сахар? – спрашивает она.
Теперь Ханнина очередь краснеть.
– Арнуд не упоминал об источнике. Впрочем, сахар отличный. Я думаю, достанься он нам от самого Вельзевула, мой муж все равно продал бы его.
Слова Ханны вселяют в Неллу надежду; только поможет ли это Йоханнесу? Здесь, в зале суда, в этом очень легко усомниться. Дождь льет все сильнее, стучит по крыше.
– Добрые жители Амстердама, да пребудет с вами благоденствие, – начинает арбитр Слабберт. Его глубокий звучный голос достигает галереи, где на жестких деревянных скамьях сидят обычные люди. В самом расцвете сил, арбитр находится на вершине власти, держа в кулаке жизни горожан. Он вкусно ест, думает Нелла, спокойно спит. Ужасы камеры пыток, расположенной прямо под ногами судей, так же далеки от него, как Молуккские острова.
– Мы добились процветания нашего города, – вещает Слабберт. На галерее гордо приосанились, олдермены согласно кивают. – Мы укрощаем землю и море, мы наслаждаемся их дарами. Вы все добродетельные люди, трудитесь в поте лица и честно добываете свой хлеб. Однако… – Слабберт делает паузу, направляя на Йоханнеса указующий перст, – вот человек, который взрастил в своей душе гордыню. Человек, который решил, что он выше собственной семьи, родного города, церкви, государства. Выше Господа. – Слабберт вновь делает паузу; его слова разрывают установившуюся в зале тишину. – Йоханнес Брандт считал, что способен купить все. Даже честь юноши, над телом которого он надругался ради собственного наслаждения и которому за молчание предлагал взятку.
Общий выдох. «Гордыня», «наслаждение», «тело»… запретные слова бросают публику в дрожь. Нелла ощущает, как распускаются побеги страха, словно ядовитые растения Марин.
– Вы не вправе предъявлять такие обвинения. – У Йоханнеса хриплый надтреснутый голос. – Олдермены еще не вынесли решения, и вам не дозволено делать это за них. Пусть они сами решают. Они умные люди.
Пара олдерменов расцветает от похвалы. Остальные смотрят на Йоханнеса со смесью трепета и отвращения.
– Они члены городского совета, – говорит Слабберт, – но окончательный приговор предстоит выносить мне. Вы отрицаете обвинение в содомии и надругательстве?
Это именно те слова, которых ожидала галерея. Зрители впитывают каждый звук. Для них судебное заседание – прекрасная возможность пощекотать нервы редким зрелищем.
– Отрицаю. – Йоханнес выставляет свои покалеченные ноги. – Невзирая на все ваши усилия.
– Пожалуйста, просто отвечайте на вопросы, – говорит Слабберт, перебирая бумаги. – В воскресенье, в двадцать девятый день декабря минувшего года, в складском помещении на Восточных островах, по словам Джека Филипса из Бермондзи, Лондон, вы напали на него и надругались. Видят Небеса, он был избит до такой степени, что едва мог передвигаться.
Галерея взрывается.
– Тишина! – кричит Слабберт. – Я требую тишины!
– Это был не я, – говорит Йоханнес, перекрывая крики.
– Свидетели поклянутся на Святом Писании, что видели именно вас.
– А как они меня опознали?
– Вы известная персона, господин Брандт. Не время для ложной скромности. Вы влиятельны, вы богаты, вы предмет всеобщего внимания. Вы часто бываете в доках, на складах, на верфях. Действие, которое вы совершили…
– Предположительно совершил…
– …направлено против добродетели. Ваше поведение по отношению к семье, городу, стране – это поведение дьявола.
Йоханнес смотрит на квадрат белого неба в окне.
– Моя совесть чиста, – спокойно произносит он. – Все, в чем вы меня обвиняете, – фальшивка, как и ваши зубы.
Дети на галерее прыскают.
– Неуважение к суду вкупе с содомией…
– Даже если и так, господин Слабберт. И что вы сделаете? Чтобы потешить свое оскорбленное самолюбие, утопите меня дважды?
Слабберт еще сильнее выпучивает глаза, обвисшие щеки трясутся от ярости. Осторожнее, Йоханнес, умоляет Нелла.
– Когда я задаю вопрос, – говорит Слабберт, – отвечайте со всем уважением, которое гражданин должен проявлять по отношению к закону.
– Так задайте мне вопрос, который заслуживает уважения.
Олдермены как будто наслаждаются перепалкой, поворачивая головы от одного собеседника к другому.
– Вы женаты? – спрашивает Слабберт.
– Да.
Нелла вжимается в сиденье. Агнес поверх голов смотрит на нее с кривой усмешкой.
– И какой из вас муж?
– Да вот пока почти целехонький.
С галереи раздаются смешки, и Йоханнес поднимает голову. Он видит, как Корнелия подалась вперед, и ему удается улыбнуться.
Слабберт повышает голос.
– Не уходите от ответа! Вы хороший муж?
Йоханнес пожимает плечами.
– Полагаю, да. Моя жена довольна. Она живет в достатке и безопасности.
– Это ответ торговца. Жить в достатке не означает быть довольным.
– Ах да, я забыл, какие душевные терзания вызывает у вас слово «деньги», Слабберт. Скажите это ремесленникам и поденщикам – тем, кто держит на плаву Республику и едва наскребает денег на плату землевладельцу. Скажите им, что достаток и безопасность не имеют отношения к счастью.
С галереи слышится смех; олдермены что-то пишут в своих бумагах.
– У вас есть дети? – спрашивает Слабберт.
– Пока нет.
– Почему же?
– Мы женаты менее четырех месяцев. – Корнелия сжимает руку Неллы. Только что Йоханнес лишил их возможности выдать за своего ребенка Марин.
– Как часто вы всходите на ложе с вашей супругой?
Йоханнес медлит. Если он рассчитывал таким образом продемонстрировать возмущение, что кто-то сует нос в его постель, это не срабатывает. Олдермены подаются вперед; Франс Мерманс тоже. Агнес вцепилась в перила и ждет, словно черная ворона.
– Насколько могу, – говорит Йоханнес. – Я часто бываю в разъездах.
– Вы припозднились с женитьбой, господин.
Йоханнес поднимает взгляд к галерее.
– Моя жена стоила того, чтобы ее дождаться.
Его нежность почти осязаема, и Неллу пронзает печаль. Две женщины за ней растроганно вздыхают.
– И в течение всех этих долгих лет вы брали на работу множество учеников из различных гильдий, – замечает Слабберт.
– Это мой долг – как гражданина Амстердама и старшего члена Ост-Индской компании. Я с радостью выполнял его.
– Кое-кто может сказать, слишком с большой радостью. И все эти годы, находясь в окружении юношей…
– При всем уважении, но разве не все ученики юноши?
– …количество которых больше, чем у любого другого старшего члена гильдии или представителя ВОК. У меня здесь есть цифры.