Ханна подходит к суринамской части партии.
– Гниль?
– Только на нескольких, – бросает Нелла. – С погодой не повезло.
Арнуд благоговейно опускается на колени, как священник у алтаря. Берет одну голову из суринамской партии и еще одну, помеченную тремя крестами, знаком Амстердама. Спрашивает:
– Можно?
– Конечно.
Он достает из кармана острый маленький нож и надрезает верхушки у обеих. Разламывает обе головы на две части, по одной половинке передает Ханне. Они оба пробуют суринамский товар и переглядываются.
Что они безмолвно сообщают друг другу?
То же проделывается с амстердамскими образцами; они кладут их на язык в полном молчании. Какова бы ни была главная цель брака, брак все-таки забавная штука, думает Нелла. Кто соединил изящную Ханну и толстенького Арнуда Маквреде? Жаль, что здесь нет Йоханнеса. Он опытный, он владеет многими языками, он бы понял, о чем они молчат. Томящийся в камере муж занимает все ее мысли; Нелла гонит их, пытаясь сосредоточиться на сделке.
– Здесь полторы тысячи голов, – говорит она. – Половина суринамской очистки, остальные – местного производства. Мы хотим продать все.
– Я полагал, у Брандта дела на востоке?
– Совершенно верно. Однако сейчас в Суринаме переизбыток производства, поэтому часть продукции он хочет продать здесь. Сегодня вечером придут другие покупатели; они очень заинтересовались.
Ложь.
Ханна деликатно промокает уголок рта.
– Сколько вы хотите за амстердамскую часть партии?
Нелла делает вид, что обдумывает:
– Тридцать тысяч.
Ханна удивленно раскрывает глаза.
– Даже не обсуждается, – говорит Арнуд.
– Увы, – кивает Ханна. – У нас попросту столько нет.
– Мы достаточно состоятельны, – ворчит Арнуд, – но не безмозглы.
Ханна смотрит на мужа с упреком и поясняет:
– Мы кондитеры, а не торговцы сахаром. Своей гильдии у нас нет; как производители выпечки мы зависим от отцов города, а они ненавидят папистскую ересь и запрещают делать имбирных печеных человечков.
– Это отличный сахар, и я уверена, его качество – само по себе гарантия, что он продастся. Мода и спрос на марципаны, пирожные, вафли не пропадает. – Нелла смотрит, как Арнуд шевелит губами, что-то обдумывая, и поднимает глаза к верхушке горы. – Ваша репутация наверняка еще вырастет, – добавляет она. – Только представьте, какие двери откроет такой сахар.
Нелла совсем в этом не уверена; она замечает, как Ханна прячет улыбку. Вряд ли у них есть свободные тридцать тысяч, однако чего только не бывает в этом городе! Сумма ни с чем не сообразная, – но что ей делать? Марин велела заломить цену, чтобы Арнуд мог существенно скинуть ее при торговле. Все желают получить выгоду: Маквреде, Агнес, она сама… Нелла начинает впадать в отчаяние.
– Мы дадим вам девять тысяч, – говорит Арнуд.
– Я не могу отдать вам за девять тысяч весь сахар.
– Ладно, – говорит Арнуд. – Мы возьмем сто амстердамских голов за девятьсот гульденов и уведомим вас, как они будут расходиться. Если получим прибыль, возьмем еще.
Нелла соображает не медленнее, чем Арнуд. Он хочет заплатить за одну сахарную голову девять гульденов, а ей нужно продать каждую ближе к двадцати. Он подготовился к торгам заранее, думает она.
– Слишком дешево, мой господин. Три с половиной тысячи.
Арнуд смеется:
– Тысяча сто.
– Две тысячи.
Он закусывает губу:
– Тысяча пятьсот.
– Договорились, господин Маквреде. Имейте в виду, есть еще два возможных покупателя. Я могу дать вам на решение три дня. Однако если они предложат мне более высокую цену, то вы упустите выгодную сделку.
– Принято! – Арнуд возбужденно потирает руки. Он доволен; Нелла впервые видит его улыбку. – Сто голов.
У Неллы кружится голова. Она не добилась желаемого, но, по крайней мере, часть этой партии начнет обращение, причем в Амстердаме, где слова ничего не значат, а блюдо вкуснейших булочек – самый лучший довод. Она кладет в свою корзинку голову из суринамской партии – пусть Корнелия попытается ее высушить.
Арнуд протягивает Нелле полторы тысячи гульденов хрустящими банкнотами. Держать их в руках – будто держать сделанный из бумаги спасательный плот. Тысяча пойдет напрямую Агнес и Мермансу – попытка купить за деньги их молчание. Остальные пятьсот предназначены Джеку Филипсу. Что останется им самим – об этом можно подумать позже.
Ханна наполняет корзину.
– Как дела у Корнелии? – спрашивает она.
Корнелия напугана, хочет сказать Нелла, и носа не показывает из кухни. Когда Нелла уходила, та исступленно кромсала тугой вилок савойской капусты, словно лютого врага.
– Все хорошо. Благодарю вас, госпожа Маквреде.
– Где найдешь, где потеряешь. – Арнуд смотрит на гору сахара и качает головой.
Ханна пожимает руку Неллы.
– Мы продадим этот сахар и придем за новой партией, – говорит она. – Уж в этом-то я уверена.
Нелла прибегает домой с первыми каплями дождя. Пачка банкнот в кармане – знак пусть небольшой, но победы. Это только начало, и Нелла верит Ханне Маквреде. Идти на поклон к Мермансам – невелика радость, а куда деваться? Она задавит собственное самолюбие, как это делает Марин. Возможно, при виде такой кучи денег неожиданно почерствевшее сердце Франса Мерманса смягчится – или пробудится давно дремлющее великодушие Агнес. Ведь не хотят же они в самом деле Йоханнесу смерти?
Нелла заходит внутрь, стряхивая капли дождя, и слышит, как из кухни раздаются приглушенные рыдания Корнелии. Почему она плачет? Корзина с почерневшим суринамским сахаром падает на пол, и Нелла мчится вниз по ступенькам, едва не наступая себе на подол.
Очистки валяются на полу бело-зеленым серпантином.
– Что? – выдыхает Нелла.
Корнелия показывает на стол, на лежащую там записку.
– Это?.. – внезапно задохнувшись, спрашивает Нелла. Наконец, наконец миниатюристка вернулась.
Она бросается к записке, читает. Ее пронизывает спазм страха, и радость от удачной сделки и денег в кармане бесследно исчезает.
– Боже, – кричит она. –
– Да, – отвечает служанка. – Ваша норвежская проныра почему-то заранее не предупредила.
Обуздать зверя
Обуздать зверя
Зал судебных заседаний в ратуше – квадратное помещение, нечто среднее между часовней и склепом. Здесь есть высокие окна и галерея для зрителей; здесь нет золота, бархата, нет духа терпимости или милосердия – просто четыре ослепительно-белых стены и темная простая мебель. Остальная часть ратуши производит совсем иное впечатление. Там арки отделаны позолотой, и солнечные лучи играют на мраморной резьбе стен.
В этом зале правит закон.
Нелла с Корнелией занимают места на галерее и смотрят вниз. У судейского стола рассаживаются Петер Слабберт и еще шестеро.
– Должно быть, члены совета олдерменов, – шепчет Корнелии Нелла; та лишь кивает, не в силах унять дрожь. Сейчас начнутся слушания по делу Йоханнеса.
Шестеро – люди различного возраста и состояния; кто-то одет хуже, кто-то лучше, но ни ярких тонов, ни украшений здесь нет. Индивидуальность в этом городе порицают; Нелла тревожится, что, услыхав предъявляемые Йоханнесу обвинения, они объединятся в своем фарисейском негодовании.
Слабберт страшно похож на жабу: полное плоское лицо, широкий рот и выпученные глаза. И он разнаряжен.
Галерея между тем заполняется горожанами, среди них несколько женщин и стайка детей. Нелле кажется, что среди них мелькает маленький проныра Кристофел.
– Зачем пустили ребятишек? – ворчит Корнелия. – Зрелище не для них.
По левую сторону от себя Нелла замечает Ханну и Арнуда Маквреде. Так, значит, они в курсе. Нелла здоровается с ними; на сердце у нее тяжело. Арнуд ей подмигивает, и этот заговорщицкий жест немного утешает. Он знал уже тогда? Предположение, что Арнуд более житель Амстердама, нежели безгрешный ангел, придает сил, – пока ей не приходит в голову, что дальнейшее его поведение тоже зависит от итога суда: останется он торговцем или превратится в праведника, который захочет получить «преступный» сахар по еще более низкой цене.
С другой стороны галереи, в первом ряду, сидит укутанная в меха Агнес Мерманс.
– Что это с ней? – шепчет Корнелия.
У Агнес теперь еще более изможденное лицо, чем в Старой церкви в декабре. Скулы обтянуло кожей, мешки под глазами набухли. Больна? Она смотрит вниз, играя предметом, который лежит у нее на коленях. Агнес внезапно вцепляется в деревянное ограждение перед собой, и Нелла видит изгрызенные до основания ногти. Когда-то опрятная головная повязка сползла набок, жемчужная отделка потеряла блеск; одежда выглядит будто с чужого плеча. Агнес похожа на загнанное животное; ее глаза блуждают по галерее, кого-то высматривая.
– А я скажу вам, что это, моя госпожа, – произносит Корнелия. – Совесть мучает.
Однако Нелла подобной уверенности не испытывает. Агнес, как маленькая девочка, что-то вертит в руках, прячет в рукаве. Что?
Франс Мерманс, в широкополой шляпе, сидит прямо за женой. Интересно, почему они не сели вместе. Крупное породистое лицо выглядит таким же отсыревшим, как уличный воздух. Франс постоянно одергивает сюртук, поправляет воротник, словно ему жарко. Нелла хлопает по карману – там лежат полученные от Арнуда деньги. Ей нужно убедить Мермансов, что скоро будет продан весь сахар, продан по хорошей цене.