– И мне, госпожа. За последние дни мир вокруг словно сошел с ума.
– Я знаю, Корнелия, я знаю.
Нелла задергивает на кукольном доме занавеску – как знак примирения. Вторя ей, Корнелия задвигает гардины на окне, и две девушки замирают в неясном свете свечи.
– Мне надо к госпоже Марин, – говорит служанка, решительно поворачиваясь к кукольному дому спиной.
Нелла остается одна. Как миниатюристка пришла к своему странному ремеслу? Возможно, Корнелия права – и никто не хотел покупать изготовленные ею часы, предпочитая те, что сделаны мужчинами. А раз так, она прекратила попытки вписаться в мир, законы для которого создают мужчины, и создала свой собственный, призрачный и иллюзорный. В какой момент она решила заняться куклами – и почему остановила свой выбор на мне?
Нелла ощущает лбом утешающее прикосновение прохладного дерева. Показывая мне мою собственную историю, миниатюристка становится ее творцом.
Если бы можно было повернуть время вспять.
Часть четвертая Январь, 1687
Часть четвертая
Господь, Бог ваш, размножил вас, и вот, вы ныне многочисленны, как звезды небесные;
Господь, Бог отцов ваших, да умножит вас в тысячу крат против того, сколько вас
как же мне одному носить тягости ваши, бремена ваши и распри ваши?
Второзаконие, 1, 10–12Чернота
Чернота
В первый день нового года добрые жители Амстердама распахивают настежь окна, чтобы впустить в дом студеный воздух, – так они избавляются от паутины и дурных воспоминаний. Нелла одевается служанкой; Корнелия помогает хозяйке натянуть башмаки и вешает ей на шею шнурок с ключом от склада Йоханнеса.
До Крещения еще далеко, однако времени у них нет. Служанка выглядит так, словно ожидает нашествия Люцифера и всех его бесов, но все же обещает не говорить Марин ни о беременном чреве куклы, ни о почерневшей верхушке сахарной головы Агнес.
– Ей нельзя волноваться, – убеждает Нелла. – Подумай о ребенке.
Она стягивает ворот грубого жакета Корнелии. Ей страшно.
– Не надо идти в одиночку на Восточные острова, – говорит служанка.
– У нас нет выбора. Марин нельзя оставлять одну. Я быстро.
– Возьмите с собой хотя бы Дану.
Нелла поднимается по Херенграхт: рядом скачет собака, шею оттягивает ключ. Она хотела прежде всего навестить в тюрьме Йоханнеса, но в Амстердаме правит золото, поэтому начинать надо с него. «А кому идти, Марин? – уговаривала она золовку сегодня утром. – Йоханнес в тюрьме. Если Франс и Агнес не передумают, возможно, удастся подкупить Джека – чтобы поменял показания». Марин слушала и согласно кивала, прижав руку к животу.
Сейчас, когда уже не требовалось скрывать беременность, ее тело словно раздалось вширь. «
– Потом, если меня пустят, я навещу Йоханнеса, – добавила тогда Нелла. – Хочешь ему что-нибудь передать?
На лицо Марин наползает туча. Она роняет руки и отворачивается.
– Что я могу ему передать?
– Марин…
– Опасно питать надежду, Петронелла.
Холод жалит лицо. Пусть поскорее наступит весна, думает Нелла, а потом спохватывается. Стоит ли торопить время для Марин, для Йоханнеса? Что с ними будет к приходу весны? Что сделает с ними родная Республика?
Стараясь прогнать мрачные мысли, она шагает все быстрее, двигаясь на восток. Отъезд миниатюристки с улицы Калверстрат давит тяжелым грузом. Нелла не теряет надежды: она все еще оглядывается по сторонам в поисках светлых волос, все еще ждет посыльного с новой игрушкой. Однако уже много дней ничего нет. Нужны новые изречения, новые фигурки – тогда, может, удастся понять, чего ждать от будущего и что уже произошло.
Улица за улицей, мост, еще один – Нелла приближается к Восточным островам. Вокруг, куда ни посмотри, только вода; пруды-отстойники похожи на грязное заляпанное зеркало, особенно когда зимнее солнце прячется за облака. В таверне поблизости подают картофель, любимое блюдо Йоханнеса.
Неудивительно, что он любит бывать в этих местах: чем ближе к морю, тем меньше людей. Есть где укрыться.
То тут, то там появляются склады: высокие кирпичные здания, гораздо более широкие, чем гнездящиеся в черте города дома.
На Островах сегодня пусто. Люди, наверное, еще нежатся в постели после излишеств новогоднего застолья. Ее собственный отец, проводив старый год, никогда не показывался до следующего вечера. А затем просыпался и видел, что ничего не изменилось. Здесь не так, думает Нелла. Здесь меняется все.
Она слышит дыхание собаки и звук собственных торопливых шагов.
В этих островках суши есть нечто особенное, отличающее их от остальной освоенной земли. Все здесь посвящено одной цели; здесь изнанка коммерции; здесь хранят товар, здесь ремонтируют корабли, отсюда кормятся не только купцы, но и флотские экипажи.
Следуя указаниям Марин, Нелла наконец достигает принадлежащего Йоханнесу складского помещения – огромного шестиэтажного здания, куда ведет одна маленькая черная дверь.
Замок хорошо смазан, и ключ легко поворачивается. Нелла поддергивает слишком широкую для нее юбку Корнелии и фартук. Они не могли решить, что хуже: служанка, застигнутая на складе хозяина, или его жена? Пусть уж лучше будет служанка. Репутация Йоханнеса Брандта вполне обойдется без лакомой новости о том, как госпожа Петронелла шныряла по складам. Вполне достаточно сующих свой нос без спроса Франса и Агнес.
– Сиди здесь, девочка, – командует она Дане, стараясь сосредоточиться на предстоящем. Гладит собаку по голове. – И, если что, лай.
Внутри склада у Неллы перехватывает дух. Стоя у основания винтовой лестницы, пронзающей все пять забитых товаром этажей, она чувствует себя совсем крошечной. Йоханнес – владелец всего этого богатства; почему же он зачастую ощущал себя нищим?
В поисках сахара Нелла карабкается по лестнице, словно странствуя сквозь жизнь своего супруга. Юбки цепляются за ступени. Мимо отрезов ткани из Коромандела, мимо бенгальского шелка и перчаток; мимо мускатного ореха в корзинах с пометкой: «Молукку»; мимо перца из Малабара, мимо корзин с цейлонской корицей, мимо чая в ящиках с надписью: «из Батавии», мимо стволов дорогой даже на вид древесины, мимо медных труб, полос олова, кип харлемской шерсти. Мимо посуды из Делфта, мимо бочек с вином («Херес, Испания»), мимо киновари и кошенили, мимо склянок с ртутью («Для зеркал и лечения сифилиса»), мимо персидских, отделанных золотом и серебром украшений. Теперь ясно, почему золовку так завораживала работа брата. Именно здесь кипит настоящая жизнь.
Сахар находится на самом верху. Йоханнес хранит его в центре деревянного настила, под льняным полотном, подальше от сырости. Слушая Мерманса, Нелла было подумала, что муж кинул товар Агнес прямо на пол, вместе с запасными парусами и несмолеными канатами. Однако это ложь, Йоханнес обо всем позаботился.
Здесь так много сахара, что он достает до стропил крыши.
Нелла подходит к этой горе и сдвигает краешек льняного покрывала. Сахарные головы лежат одна на другой, как пушечные ядра. Похоже, что одной недостает; без сомнения, той, что Агнес приносила к обеду. Покатись головы сейчас вниз, думает Нелла, меня снесет.
Их здесь много больше тысячи. Нелла опускается на колени. Те, что произведены недавно, чистые и ярко сверкают. И они помечены тремя крестами – знак города Амстердама. Другие, из Суринама, кажутся на ощупь влажными, и на пальцах Неллы остается белый налет. Четверть партии из Суринама действительно покрылась черными пятнышками. Тут уже ничего не сделать. Однако Мерманс сгустил краски, увидел то, что хотел увидеть. Возможно, попорченные головы удастся высушить – часть из них точно поддается спасению.
Приободрившись, она пробует то, что осталось на пальцах. А если бы я лизнула испорченный сахар и умерла от чревоугодия? Вот возрадовался бы пастор Пелликорн!
Нелла достает из кармана список Йоханнеса, читает длинные, причудливые имена. Графы и кардиналы, барон, даже принцесса – люди, желающие подсластить свою праздную жизнь в Лондоне, Милане, Риме, Гамбурге, – даже там, куда не ходят корабли Ост-Индской компании. Удивительно, как Йоханнес ухитряется торговать с испанцами и англичанами, учитывая, что страны воюют.
Здесь гораздо больше сахара, чем она ожидала. Осознание теперешней беспомощности Йоханнеса и Марин давит ей на плечи. Когда она говорила мужу, что отправка за границу торгового агента оставит их почти без прибыли, он этого не отрицал. Нужен кто-то прямо здесь – тот, у кого в этом деле свой интерес. Нелла стоит, уперев руки в бедра, смотрит на имущество Франса и Агнес и напряженно размышляет. В голове проносится воспоминание. Фраза, оброненная ненароком, когда она жила в Амстердаме первый месяц и на все смотрела широко открытыми глазами. Развернутое пирожное;
Нелла комкает составленный мужем список.