Обычно замершие у причала корабли – прекрасное зрелище: они красиво и гордо покачиваются на волнах, и, любуясь ими, забываешь о том, что это мощь государства, псы войны, что они замешаны во многих грязных делах.
Однако в этот тускнеющий воскресный день все взгляды притянуты к человеку с жерновом.
Что бы ни происходило в Амстердаме: свадьба, похороны, – надлежит проявлять чувства скромно и сдержанно; в противном случае выйдет богопротивная папистская мерзость. Но приговоренный к утоплению богач – совершенно другое дело. Это назидание горожанам, почитание библейских заветов, – и конечно, на пристани собралась толпа. У пирса стоят хозяева ВОК, морские капитаны, чиновники. Здесь пастор Пелликорн, арбитр Слабберт, даже кутающаяся в меха Агнес Мерманс. Супруга рядом с ней нет. Ждут представители гильдий, магистраты городского совета, их жены, священники; ждут трое тюремщиков – они привели нечестивца.
Нелла стоит позади собравшейся на причале толпы. Тяжелый взгляд Пелликорна скользит мимо нее. Прошлым вечером пастор прислал людей вынести из дома гроб с Марин, и сейчас покойница ждет погребения в крипте Старой церкви.
Пелликорн отводит взгляд и делает вид, что очень занят. Как же он торжествует сейчас, какое испытывает внутреннее удовлетворение! Он утолил жажду крови; власть закона и власть церкви получили свое подтверждение и свою жертву, и сейчас пастор выглядит отвратительно умиротворенным.
Нелла пообещала Йоханнесу, что придет, – кошмарнее обещания ей не приходилось выполнять. Вчера вечером они долго сидели в темноте камеры, молча держась за руки; стража им не мешала. Нелле не суждено забыть эту молчаливую встречу. В определенном смысле первая брачная ночь, слияние, которое не требует слов. Слова утратили вкус, смысл, фальшивую несокрушимость; то, что происходило с ними двумя в безысходном мраке, было глубже и сильнее слов.
Когда они прощались у двери камеры, Йоханнес улыбался. Он выглядел таким молодым, а Нелла – такой старой, словно весь груз боли и страха сошел с его плеч и обрушился на нее. Ей еще предстоит нести это бремя, – а душа Йоханнеса улетит, освобожденная.
В доме забылась тяжелым сном Корнелия: ее настигло зелье кормилицы Лисбет Тиммерс, которая пришла на рассвете покормить Теа и решила не уходить. «Я вам еще понадоблюсь», – сказала она. Их глаза встретились. Нелла безмолвно кивнула, и теперь Лисбет ждет в кухне ее возвращения.
Нелла с трудом стоит на ногах. Январский стылый ветер пробирается под пальто, терзает, словно кошачьи когти. На ней пальто с капюшоном и простая коричневая юбка Корнелии. Кого спасет этот маскарад?
Йоханнеса обрядили в серебристый атлас и шляпу с пером. Дикое зрелище! Никогда он добровольно не надел бы ничего подобного. Еще одно подтверждение тому, что о человеке можно судить по одежде. Сквозь толпу Нелла видит вспышки ярких цветов на фоне серого и коричневого. Она внезапно испытывает дурноту и опирается на стоящую рядом женщину. Женщина вздрагивает от неожиданности и поднимает голову.
– Все в порядке, моя дорогая, – говорит она, заметив испуг Неллы. – Ну-ну, успокойся.
Ее участие рвет сердце на куски. Как же люди могут прийти сюда, на такое зрелище?
Слабберт опускает руку на плечо Йоханнеса. Дальше Нелла смотреть не может. Закрыв глаза, она слушает. Ветер бьет в лицо, паруса хлопают, будто мокрое белье. Двое палачей перетаскивают жернов на край пирса, Йоханнес соединен с ним петлей.
Толпа издает единый вдох. По чулкам Неллы бежит струйка мочи, шерсть намокает и ошпаривает кожу. Йоханнес что-то произносит. Она представляет, как он ищет ее взглядом – ее, Корнелию, Марин.
Но ветер сдувает его последние слова, их не разобрать.
Йоханнес.
Всплеск.
Она открывает глаза. Всплеск, круги на воде. Ничего.
Никто не шевелится.
– Один из лучших купцов, – наконец произносит кто-то. – Дураки мы.
Толпа выдыхает, утирает вспотевшие лбы.
– И похоронить некого, – говорит еще один. – Вылавливать не будут.
Нелла идет прочь. Она и жива, и нет. Она там, под сомкнувшимися водами, вместе с Йоханнесом. Нелла прижимается к каменной стене и только крупно дрожит.
Сколько времени потребуется морю, чтобы наполнить его легкие?
Озноб, ощущение чужого пристального взгляда. Ноги подламываются. Нелла поднимает голову – и видит сквозь толпу промельк белокурых волос. Она тоже здесь. Она здесь! Нелла водит глазами по лицам, ищет тот холодный, оценивающий взгляд. Миниатюристка пришла попрощаться?
Однако ее глаза натыкаются совсем на другую фигуру. Он исхудал и по-прежнему одет в ту же одежду, в которой сбежал, – парчовый камзол хозяина. На одну безумную минуту Нелла позволяет себе надежду, что восстал из воды ее муж, что ангел вернул его к жизни. Нет.
Нелла поднимает в приветствии руку, и, плача от горя, Отто тоже вскидывает ладонь. Пять дрожащих пальцев; звезда, сверкнувшая из темноты.
Часть пятая Тем же вечером. Воскресенье, январь 1687 года
Часть пятая
…мужа нет дома: он отправился в дальнюю дорогу; кошелек серебра взял с собою; придет домой ко дню назначенному.
Книга притчей Соломоновых, 7:18–20Nova Hollandia
Nova Hollandia
Нелла хватает потрясенного Отто за рукав, тянет прочь. Она стремится уйти с причала, пока еще держат ноги.
– Пойдем домой, – зовет она.
Ей плохо, воздух мучительно проталкивается в грудь. Башмаки Отто скользят по плитам мостовой.
Смеркается. Нет, нельзя думать о плеснувшей волне, о звуке, с которым Йоханнеса затянуло под поверхность воды.
Отто разворачивается к Нелле, кутаясь в камзол Йоханнеса. Показывает в сторону доков.
– Госпожа, что там происходило?
– Не могу, Отто. Я не могу рассказывать. Его больше нет.
Он трясет головой, все еще ошеломленный.
– Я не знал, что его арестовали. Я думал, что мой отъезд вас всех защитит, госпожа. Я бы никогда…
Они добираются до Херенграхт. Отто смотрит на дом и тяжело сглатывает. Хватается за дверной молоток в форме дельфина как за спасение; лицо искажено гримасой боли и неуверенности. Что ждет его за порогом? В сердце Неллы вырастает злая ледяная игла.
В доме тихо.
– Сюда. – Она ведет его в гостиную, где Лисбет Тиммерс развела в очаге огонь. Здесь сейчас не так холодно, как было в последние недели; языки пламени бессмысленно бодро танцуют в очаге. В огне плавятся части оловянной окантовки, со скрежетом раскалывается черепаховый панцирь.
Лисбет замерла в центре комнаты; она крепко прижимает Теа к груди и во все глаза смотрит на Отто. А он – точно так же – смотрит на ребенка.
– Кто это? – спрашивает Лисбет.
Нелла поворачивается к нему, словно ожидая, что он представится сам, – а Отто так же вопросительно смотрит на незнакомку. Как во сне простирает к младенцу ладони. Нелла вспоминает: этот жест она уже видела, когда только приехала сюда, Отто точно так же, на ладонях, протянул ей пару теплых башмаков.
Кормилица отшатывается.
– Лисбет, это Отто. Пожалуйста, передай ему ребенка, – велит Нелла.
Ее голос звучит так властно, что Лисбет не раздумывая повинуется.
– Осторожнее, – бормочет она.
Отто прижимает Теа к груди, словно в ней воплощена вся его жизнь, словно только удары ее крошечного сердечка могут поддерживать биение его собственного сердца. Даже Лисбет молчит; в сравнении с остальными потерями и потрясениями этого дома новое знакомство кажется таким странным – и таким естественным.
– Лисбет, ступай разбуди Корнелию.
Кормилица выходит, и этого мгновения хватает Нелле, чтобы собраться.
– Ее зовут Теа. Отто, я должна тебе кое-что сказать.
Глаза Отто прикованы к лицу Теа. К своему крошечному отражению. Он ничего не слышит.
– Отто!
– Госпожа Марин говорила, будет мальчик.
Нелла хватает ртом воздух.
– Ты знал?!
Он кивает, и в свете пламени очага Нелла видит на его глазах слезы. Он мучительно подбирает слова, пытаясь сформулировать вопрос, и они тяжелым грузом ложатся на его плечи, давят к земле. Отто смотрит на ненатертый пол, на пыльную мебель.
– Ее нет, – говорит он, словно неодушевленные предметы рассказали ему о потере.
– Нет, – кивает Нелла. – Нет.
Она сглатывает, давит рыдание; заплакать сейчас – оскорбить его скорбь.
– Мне жаль, Отто.
– Госпожа. – Голос Отто срывается; даже это простое слово он произносит в два захода. – Вы спасли ребенка. Она все отдала бы, только бы жил ребенок.
– Но почему ей пришлось все отдать? – спрашивает Нелла. Слезы все-таки катятся, застят глаза, и она их не вытирает. – Ей с каждой минутой становилось все хуже. Я… мы не смогли ей помочь. Мы пытались…
Судорога боли на его лице показывает, что осознать этого он не в силах. У Неллы слабеют ноги, и она тянется к стулу. Отто стоит, уставившись на макушку Теа.
– Я никогда не видел ее такой решительной, как когда она сказала мне о ребенке. Такой непреклонной. Вокруг будто рушился мир. Я спросил: «Какая жизнь суждена этому ребенку?»