– Слышали? – спрашивает Ханна.
– Что?
– Бургомистры сняли запрет на изготовление выпечки в форме человеческих фигурок. Наши «собачки» пользовались большим успехом, однако я рада, что теперь снова можно выпекать для молодых и влюбленных предмет их воздыханий. Для вашего товара это хорошая новость.
Нелла благодарно сжимает в руке терракотовую чашку. Новость действительно хорошая – только недостаточно хорошая, чтобы побороть овладевшую ей сокрушительную тоску.
– Мне надо бежать.
Ханна внимательно на нее смотрит.
– Конечно.
Она знает – или Корнелии все-таки удалось удержать язык за зубами?
– Спасибо вам, – кивает Нелла. – Спасибо за дружеское участие и что купили сахар.
– Я бы что угодно для нее сделала, – говорит Ханна.
Нелла представляет Ханну и Корнелию в сиротском приюте – о чем они мечтали, какой давали зарок?
Ханна понижает голос.
– С тех пор, как я вышла замуж… – Она обрывает фразу, через плечо оглядывается на Арнуда. – У меня нет ни минуты свободной. Работа в магазине, одна работа.
– У вас есть Арнуд.
Ханна улыбается.
– Это да. Он не злой. И не эгоистичный. Я хорошо устроилась. – Она наклоняется вперед и шепчет: – Мы купим у вас весь сахар. Постепенно. Мало-помалу.
Нелла тоже смотрит в сторону кухни.
– Но что скажет Арнуд? Я не могу сбавить цену.
Ханна пожимает плечами.
– Это ведь и мои деньги. До замужества я старалась заработать и скопить как можно больше. Мой брат играл от моего имени на бирже; как только накопилось достаточно, я велела ему остановиться. – Она вздыхает. – Арнуд восхваляет мои таланты, но он, похоже, забыл про источник половины своего капитала. И ему нравится новая роль торговца сахаром. Это повысило его статус в гильдии кондитеров. Вероятно, его назначат старейшиной. Товар хороший; вот они и решили, что Арнуд тоже хорош.
Ханна продолжает с улыбкой:
– Новые рецепты, планы расширения… Со следующей партией сахара он планирует поехать в Делфт и Лейден, а потом в Гаагу. Я его хвалю.
– Вы поедете вместе?
– Кто-то должен остаться в магазине. Мы возьмем еще триста сахарных голов. И дадим вам шесть тысяч. Россыпи сахара мне милее, чем россыпи бриллиантов, дорогая госпожа Брандт.
Что жена кондитера здесь покупает – доброе отношение или минутку отдыха от тяжкой работы? Неллу радует предложенная сумма.
– Если не торопиться, – говорит Ханна, – выгодно будет всем.
Нелла быстро шагает к ратуше. Стражник пропускает ее в ворота, и она знакомым коридором идет к камере Йоханнеса. Разрешение остаться подольше обошлось в три гульдена. Чем меньше времени остается Йоханнесу, тем дороже стража оценивает время его существования. Впрочем, если понадобится, Нелла готова заплатить вдесятеро больше.
Сегодня от стражника ощутимо несет розовой водой и тыквой. Он пересчитывает деньги, зажимает монеты в кулаке, кивает и закрывает дверь.
Кто-то – Корнелия? – побрил Йоханнеса, и теперь, без щетины, еще виднее, как он исхудал, как ввалились скулы. Надо было принести ему новую рубашку, думает Нелла, рассматривая при тусклом свете, во что превратился ее аккуратный муж. Не одежда, а тряпье. Нелла сглатывает, стараясь прятать лицо в тени. Йоханнес садится на соломенный тюфяк, оперев голову на сырой кирпич, неловко вывернув длинные ноги.
Он невероятно похож на Марин. Гордый, в каком-то смысле привлекательный даже сейчас. У нее перехватывает горло. В углу навалены экскременты, кое-как закопанные в солому.
Нелла отводит глаза.
Если я расскажу ему все как есть, кого он посчитает предателем? Как визжал Джек, обращаясь к Отто: «
Два оставшихся пирожка так и лежат рядом с Йоханнесом.
– Съешь, пока свежие, – просит Нелла.
– Иди сюда, – зовет он в ответ.
Каким хрупким, каким надломленным он кажется! Из глаз ушел свет. Нелла почти физически ощущает, как растворяется в воздухе его дух, был – и почти не осталось! Хочется ухватить, зажать в горсти, не отпускать.
– Я продаю сахар, – говорит она и садится рядом. – Мне помогает кондитер.
Йоханнес слабо улыбается.
– Не думаю, что ты успеешь к завтрашнему дню.
Нелла удерживает в горле спазм. Похоже, Корнелия сдержала обещание и ничего не сказала. Промолчать? Рассказать? И то и другое невозможно. Умерла Марин, противоборствующее второе «я». Почему они лишают его права оплакать сестру?
– Мерманс ни за что не возьмет при теперешних обстоятельствах взятку, ни за что, – говорит Йоханнес. – В конце концов, не все продается и покупается. Марин права, нельзя обменять деньги на абстракции. Уж точно не на предательство.
Нелла вспоминает Лисбет, заламывающую цену за молчание.
– Это же Амстердам…
– …где маятник качается от Бога к мамоне. Франс утверждает, что желает спасти мою душу, но где-то в глубине собственной души он злится, что я не продал его сахар. Называя меня содомитом, он в какой-то мере сражается за сахарные головы.
– Это единственная причина, Йоханнес, – месть?
Он сумрачно смотрит на нее; Нелла ждет. Вот сейчас, сейчас он скажет об отказе Марин выходить замуж. Однако Йоханнес хранит верность до конца.
– Сахар значил для него очень много. А я вел себя недостаточно трепетно.
– Почему ты так поступил? Из-за Джека?
– Нет. Алчность Франса и Агнес видна с первого взгляда, и я испытывал отвращение.
– Ты же купец, а не философ.
– Чтобы вести торговые дела, вовсе не требуется алчность, Нелла. Я мало набрасываю для себя.
– Чтобы хватало на картофель?
Он улыбается.
– Именно. И ты права, я не философ. Я просто человек, которому посчастливилось совершить плавание в Суринам.
– Ты сказал: сахар был хорош.
Йоханнес мрачно оглядывает камеру.
– Угу. И какая награда? Секрет торговли не в том, чтобы много получать, а в готовности в любой момент понести потери.
Перспектива самой главной потери встает во весь рост.
– Я неправильно оценил ситуацию, – говорит он. – Старые язвы. Впрочем, теперь неважно, ничего уже не поделать. Сначала меня залила слезами Корнелия, теперь вот ты начинаешь. Могла бы принести рубашку. Кошмарная жена, – ворчит он и сжимает ее руку. – Скажи Марин, чтобы не приходила. Незачем ей видеть, во что я превратился.
Нелла глотает соленые слезы.
– Йоханнес, почему Джек тебя предал?
Он проводит рукой по поседевшим волосам.
– Деньги, полагаю, и то, что деньги могут дать. Другого объяснения мне в голову не приходит.
Тишина сгущается; Нелла видит, как Йоханнес пытается побороть страх.
– Жалко, ты не слышала показания Агнес. У нее и так неважно с выдержкой, а в тот момент она была совершенно не в себе.
Он говорит быстро, пытаясь таким образом отвлечься от страшных мыслей.
– Агнес всегда любила Франса, но настолько сильная любовь подобна яду. Как она радовалась, что в этот раз он пошел у нее на поводу! Разумеется, она по-своему верит в Бога и в освященные временем представления о надлежащем. Однако утром в четверг с ней что-то произошло. Она казалась выбитой из колеи, словно понимала, что собирается совершить дурной поступок, – и совершала его все равно. Думаю, она никогда лучше не осознавала себя, чем в тот момент, и никогда не испытывала большего потрясения. – Он усмехается. – Марин не ошибалась насчет Франса и Агнес. Они из тех людей, которые везде видят черноту.
Видит Бог: не всегда ее муж судил других так взвешенно и благоразумно. Впрочем, когда дело касалось Марин, Йоханнес в оценке не ошибался. Много лет он оберегал ее: этот блестящий ум, этот капризный нрав. Оберегал, защищал и поддерживал. Он был свидетелем происходящих с ней перемен: превращения яркой девочки в серьезную твердую женщину, которой мироустройство не позволяет проложить себе дорогу, ярко обрисованную воображением. Все эти годы он был по отношению к ней образцом щедрости и великодушия; может даже показаться, думает Нелла, что Марин и сейчас с ними, незримо присутствует в камере.
Пусть Йоханнес запомнит Марин такой, какой знал. Нелла не будет рассказывать мужу, чего он лишился; промолчит и о том, как плохо все они знали Марин.
– Я их ненавижу, Йоханнес, – говорит она. – Ненавижу всей душой.
– Нет, Нелла, не трать себя. Корнелия рассказала мне про твои переговоры с Арнудом Маквреде. Я не удивлен, но очень рад. Только подумать, продать сахар прямо тут!
– Мне очень помогла Марин. – Нелла ощущает на коже тяжесть ключа от склада.
Они сидят молча, рядом, переплетя пальцы, словно касание живой теплой плоти остановит наступление рассвета.
Жернов
Жернов
У дамбы пришвартованы сотни принадлежащих ВОК кораблей. Грузовые флайты, галиоты, рыболовные шхуны; с парусами всех форм и размеров, эти суда трудятся на благо Республики, обеспечивают ей богатство и процветание. Сейчас, с убранными парусами, они ждут своего часа, ждут новых опасных дорог.
Те суда, на которых оставлен полный такелаж, цветут белыми парусами; они первыми поймают ветер, понесут своих хозяев за край горизонта. В густом пряном воздухе носятся и кричат чайки, им сырость не помеха. Пахнет стоялой трюмной водой, объедками, расклеванной рыбой. В нежном свете заходящего солнца бьются о борт нечистоты.