Теперь Корнелия больше напоминает себя обычную. Она готова исполнить даже самые навязчивые желания Марин. Горькое утешение.
Пелликорн смотрит на Неллу, пытаясь скрыть неприязнь. Ты знаешь, кто я, думает она; в ее душе тоже поднимается ненависть. Ты присутствовал на суде в ратуше, наслаждаясь всем, что слышал. Нелла пришла сюда во всем блеске богатства, но жемчуга и тканное серебром платье – ненадежная броня; они не защитят от презрения и надменности.
– Я пришла заявить о смерти, – глядя прямо в глаза пастора, четко произносит она.
Пелликорн поднимает голову.
– Я думал, назначили на воскресенье?
Он достает книгу записей: гигантский фолиант в кожаной обложке; здесь отмечается все движение жителей Амстердама от рождения до смерти – и отправки в Ад или Рай. Окунает перо в чернила.
Нелла делает глубокий вдох, заставляя себя успокоиться.
– Я пришла заявить о смерти Марин Брандт.
Перо Пелликорна замирает. Пастор поднимает от записей жесткое лицо, смотрит на Неллу.
– О смерти?
– Вчера днем.
Перо отложено; пастор откидывается на спинку стула.
– Да благословит Господь ее душу, – говорит он наконец. И щурится. – И как же сестра наша Марин Брандт покинула сей мир?
Нелла представляет тело Марин, залитые кровью простыни, новорожденного младенца… сплетенные тела Марин и Отто… их тайну, которую Марин хранила в своем еще живом теле…
– Скончалась от лихорадки, пастор.
Он встревоженно уточняет:
– Английская горячка?
– Нет, мой господин. Она долго болела.
– Да, действительно, я уже несколько недель не видел ее в церкви. – Пелликорн переплетает пальцы, упирает на них подбородок. – Я еще думал, связано ли ее отсутствие с братом.
– Потрясение только ухудшило ситуацию, мой господин. Она и до этого была очень слаба, – спокойно отвечает Нелла; внутри разгорается такая ненависть, что невозможно дышать.
– Наверняка ухудшило.
Нелла не спорит; она не желает подпитывать огонь высокомерия и неприязни, который пылает в его душе.
– Простились ли с ней добрые прихожане, как надлежит? – спрашивает пастор.
Когда в Ассенделфте хоронили отца, соседи пришли помочь горюющей матери: сняли с его тела одежду, обрядили в чистое, подняли окоченевший труп на железный лист, подстелили солому для защиты от протечек. Затем невинные девушки возложили на тело цветы, зеленые ветви, лавровые листья. С Марин вышло иначе. Последнее «прости» ей сказали только они с Корнелией, со своим отчаянием и страхом, – и Лисбет, женщина, которая никогда даже не сталкивалась с Марин, покуда та была жива.
Ну, по крайней мере, Корнелия зажгла светильники.
Нелле больно от того, что Марин не воздали должного уважения. Сильная, достойная женщина, она заслужила настоящее прощание. В другой жизни она могла бы вести за собой армию. Однако к концу жизни у Марин не осталось близких людей – только один-единственный, но и он исчез.
– Да, пастор. Пришли соседи. Но нам нужно вынести тело из дома. В церковь.
– Она никогда не была замужем, – говорит Пелликорн. – Это упущение.
Для некоторых, думает Нелла, упущение как раз замужество.
На улице совсем темно. Слышно, как в церкви тренируется органист; для вечерней молитвы уже зажгли факелы. Пастор встает, оправляет свое черное одеяние, словно фартук.
– Похоронить ее здесь невозможно, – говорит он.
На миг повисает тишина. Нелла распрямляет спину, смотрит Пелликорну в лицо:
– Почему?
У нее ровный сильный голос – она не позволяет ему дрожать. Пастор захлопывает фолиант и удивленно поднимает глаза, словно не привык, что его просят обосновать принятое решение.
– Ее нельзя хоронить здесь, госпожа. Она осквернена дурным родством. Как и вы. – Пелликорн медлит, изучая Неллу рыбьими глазами. – При всем моем сожалении.
– О милосердии, как я понимаю, речь не идет.
– У нас переполнено, – словно про себя бормочет пастор. – Я читаю проповеди не столько живым, сколько мертвым. Боже милостивый, какая вонь, никакие арабские благовония не в силах перебить смрад от гниющих голландцев. – Затем поворачивается к Нелле: – Я сожалею о ее смерти, но тело принять не могу.
– Мой господин…
– Отправляйтесь к братьям из Святого Антония. Они вам помогут.
– Нет, пастор. Не за городскими стенами. Она была здешней прихожанкой.
– В стенах города сейчас почти не хоронят.
– Это не относится к Марин Брандт.
– У меня нет здесь места. Вы слышите?
Нелла вынимает из кармана полученные от Арнуда две сотни гульденов и кладет их перед Пелликорном.
– Если вы организуете гроб, могильную плиту, тех, кто перенесет тело, место на церковном полу, я после похорон удвою эту сумму.
Пелликорн смотрит на деньги. Их принесла жена содомита, мужеложца. Женщина. Как глубоко укоренилось зло!.. Но денег так много.
– Я не могу их принять.
– Алчность есть гниль, способная погубить и добрый плод, – скорбно произносит Нелла.
– Совершенно точно. – Пастор польщен тем, что его проповедь усвоена.
– Кто лучше защитит от гнили, как не божий человек? – продолжает Нелла.
– Гниль нужно истреблять. – Пастор не отрывает глаз от денег.
– Без сомнения.
– Обездоленные и несчастные нуждаются в помощи. В пожертвованиях добрых прихожан.
– И, спасая обездоленных, добрые прихожане спасают свою душу, не так ли? – спрашивает Нелла.
Тишина.
– В восточном углу есть небольшой участок, – говорит Пелликорн. – Места хватит только для скромного надгробия.
Ну что за глупец, думает Нелла, ведь ни на шаг не ближе к Господу, чем любой другой. Интересно, сколько из четырех сотен гульденов достанется могильщикам и сколько обездоленным? Перепадет ли им хоть что-нибудь?
И Марин. Понравится ли ей в углу? Она и так провела в углу всю свою жизнь; возможно, после смерти ей было бы уютнее лежать в центральном нефе. Однако там, в нефе, по ее плите постоянно ходили бы люди. Возможно, есть горожане, которым такой финал покажется привлекательным: их никогда не забудут, станут вспоминать, за них будут молиться, – но Нелла считает, что Марин лучше в углу.
– Я не лгу, госпожа. – Пастор настойчив. – Мы переполнены. То место – лучшее, что я могу предложить.
Она отвечает:
– Пусть будет угол. Гроб я хотела бы из самого лучшего вяза.
Пелликорн снова берет ручку и раскрывает книгу.
– Я прослежу. Тогда отпевание и похороны во вторник?
– Отлично.
– Хоронить лучше поздно вечером. Смрад, который поднимается, стоит вскрыть пол, сбивает прихожан с молитв.
– Понимаю.
– Сколько людей придет ее проводить?
– Немного, – отвечает Нелла. – Она вела жизнь затворницы.
Эти слова – почти вызов. Возразит ли он? Вспомнит ли про книжные лавки, которые покойная часто посещала, людей, с которыми общалась, чернокожего, в сопровождении которого ходила по городу?
Пелликорн просто поджимает губы. Затворничество – дурное слово; оно означает нежелание быть «добрым гражданином». Пристальное внимание соседей, когда все следят за всеми, – вот чем гордится этот город. Будь как все; не обособляйся от общества, не прячься от любопытных глаз.
– Церемония будет короткой. – Пастор вкладывает мешочек с гульденами между страницами книги.
– Мы не любим пышности.
– Совершенно справедливо. Что высечь на могильной плите – кроме имени и дат?
Нелла прикрывает глаза. Марин в длинном черном платье; идеальные манжеты, идеальный чепчик. Сколько страстей скрывал безупречный фасад? Публичный отказ от сладостей – и втихомолку поедаемые засахаренные орешки. Она прятала любовные записки и отмечала на картах страны, в которых никогда не была. Пренебрежительно отзывалась о кукольном доме и спала с фигуркой Отто под подушкой. Не желала вступать в брак и знала, какое имя даст дочери.
На плечи давит груз бессмысленной смерти. Так много вопросов осталось без ответа. Франс, Йоханнес, Отто – можно ли сказать, что они понимали Марин лучше, чем сама Нелла?
– Так что? – нетерпеливо спрашивает Пелликорн.
Нелла прокашливается.
– Все может измениться, – говорит она. –
Суета
Суета
Утром в субботу Нелла берет из буфета на кухне пирог, думая, что он с ягодами. С самого приговора она почти не может есть.
Пирог оказывается с рыбой – а ведь так хотелось редкого для зимы лакомства. Суровая проза жизни. В теперешнем нервном состоянии Нелле приходит в голову, что над ней насмехается даже еда. Она уныло спрашивает себя, приготовит ли Корнелия еще когда-нибудь что-нибудь вкусненькое. Вид засахаренных орешков вызывает мучительные мысли о Марин.
В животе бурчит. Нелла идет в магазин Ханны и Арнуда, где на вывеске красуются две сахарные головы.
Арнуд говорит, не дожидаясь вопроса:
– Мы возьмем еще. Сахар идет отлично, как и медовые соты. Полагаю, вы ждете не дождетесь скинуть всю партию.
– Эй,
Нелла улыбается: дело есть дело. Что мне с его манер, думает она. Хотя Ханна ей нравится: здравомыслящая, спокойная, дипломат в обсыпанном мукой фартуке.
Мне бы только продать этот сахар, а потом я засуну фигурку Арнуда в улей на городской пасеке. Нравится ему мед – пусть получает.
– Идите-ка сюда. – Ханна подзывает ее к полированной скамье перед магазином. Арнуд уходит громыхать противнями.
– Попробуйте новое питье из какао-бобов, – сердечно предлагает Ханна. – Я положила туда щепотку вашего сахара и немного ванили.
Получилось и вправду очень вкусно.