Лисбет задумчиво надувает щеки; ее грубая рука нежно гладит черные волосики Теа. Кормилица рассматривает картины, часы с маятником, серебряный кувшин. Потом взгляд перемещается на огромный кукольный дом, такой богатый, такой роскошный, что Нелле становится стыдно.
– Уверена, что заплатят, моя госпожа, – наконец говорит она. – Четыре гульдена в день.
Нелла все еще не может отойти от потрясения. Однако она прожила в Амстердаме уже достаточно долго и знает, что горожане торгуются как дышат. Становится чуть легче: Лисбет ценит деньги выше, чем секреты, – или просто радуется привалившей удаче.
Она опять ищет людям оправдание? Кормилица явно понимает, какая буря кипит под внешним спокойствием. И она знает себе цену.
Возможно, Йоханнес был прав: даже абстракции, такие как молчание, могут стать предметом торга – словно олений окорок, связка фазанов или кусок сыра. Нелла вспоминает пустой сундук в кабинете. Надо сходить к Ханне, ускорить продажу сахара. Но когда? Телега уже разогналась и несется под гору.
– Два гульдена в день.
Лисбет Тиммерс морщит нос.
– Учитывая необычные обстоятельства, уверена, вы поймете. Три.
А я ведь чуть было не сказала Франсу Мермансу, что это его ребенок, думает Нелла. И невольно вздрагивает при мысли, что могло бы случиться, узнай он еще и эту тайну.
– Договорились, госпожа Тиммерс. Три гульдена в день. За
Лисбет удовлетворенно кивает.
– Можете на меня положиться. Мне и самой не нужен интерес властей.
– Я не совсем вас понимаю, госпожа Тиммерс.
Лисбет ухмыляется.
– Ну и отлично. Ладно, отец есть отец. Какой бы ни был. А малышка миленькая.
– Миленькая, – эхом повторяет Нелла.
Знает ли Отто? Неужели в этом и кроется причина его бегства? Корнелия, похоже, сейчас упадет в обморок; подозревала ли она хоть что-нибудь? Как уверенно она рассказывала историю про Марин и Франса Мерманса, как гордилась репутацией королевы дверных скважин! Они с Отто дружили, он ей ровня.
Теперь Корнелия утратила свою корону.
– Они это любят, – говорит Лисбет.
Корнелия взрывается:
– На что ты намекаешь?
– Любят, когда их туго пеленают, – невинно отвечает Лисбет, будто не заметив вспышку. – Похоже на материнскую утробу.
По лицу Корнелии разливаются испуг и растерянность. Как сказать ей еще и о приговоре?
В комнате Марин, среди семян и перьев, Лисбет показывает, как правильно пеленать младенца. Теа расслабленно дремлет. Ее снова кормят, и она жадно ест – с такой же жадностью Марин склонялась над учетными книгами или рассматривала географические карты брата. Чудесная диковина: персиковое мерцание коричневой кожи Теа. Девочка тихонько сопит и сжимает пальцы в кулачок. В ее маленьком личике ясно узнаются отцовские черты. Впрочем, пока еще рано судить, как далеко зайдет это сходство.
Двигаясь как во сне, Корнелия зажигает по всему дому масляные светильники, отгоняя запах тлена. Поворачивает к стене зеркала в холле, чтобы душе хозяйки было легче найти дорогу на Небеса. Ведь они же не хотят, чтобы душа Марин застряла в камине? Пусть летит вверх, над крышами Амстердама, к облакам и выше…
Лисбет напоминает: тело Марин нужно как можно скорее убрать из дома, ребенку дурной запах может принести вред.
– Пока накройте ее холстиной, госпожа.
– Холстиной? – переспрашивает Нелла. – Ну, нет, Марин заслуживает самого лучшего полотна.
– Она предпочла бы холстину, – тихонько говорит Корнелия.
Ребенок засыпает, и Лисбет складывает свои три гульдена в карман фартука.
– Позовите, когда малышка проснется. Я живу тут рядом.
Шагая по настоянию Неллы к черному ходу – парадная дверь для Лисбет Тиммерс – непозволительное излишество, сколько бы ей ни платили, – она притормаживает и поворачивается к своей новой нанимательнице.
– Что это за штука там наверху? Большой как бы шкаф в углу. Никогда такого не видела.
– Ничего особенного, – говорит Нелла. – Игрушка.
– Просто игрушка?
– Госпожа Тиммерс…
– Ребенка нужно крестить. Не тяните, госпожа. Первые дни жизни очень опасные.
Глаза Неллы наполняются слезами. Она вспоминает заключительные слова Слабберта:
– Просто не снимайте с нее чепчик, госпожа, – произносит она шепотом. – Я бы сказала, это очень красивые волосы, но бедной детке здесь жить.
Как только она это произносит, Нелла задумывается, как такое вообще возможно. Но Корнелия никогда не отдаст ребенка.
Корнелия цепляется за колыбель. Ее лицо белее мела. Она словно ссохлась и сморщилась. Нелле приходит на память их первая встреча в холле. Как заносчиво держалась тогда служанка, как бойко! И не поверить, что это та же самая девушка!
– Я старалась, госпожа.
– Ты сделала все, что могла.
Нелла медлит, прислушивается к звукам дома. В саду горит костер: это пылают побуревшие от крови заскорузлые простыни, и жирная сажа взлетает кверху. Сквозь языки пламени можно различить подушку и вышивку на ней: листва, яркая птица, гнездо.
Марин.
– Мы ведь оставим Теа, оставим, госпожа? – шепчет Корнелия. – Ей нигде не будет безопаснее.
– Мы уже подкупаем чужих людей, чтобы сохранить тайну. Это когда-нибудь прекратится? – спрашивает Нелла.
И отвечает самой себе: когда кончатся деньги.
У Корнелии свирепый взгляд.
– Я сдохну, а не позволю волосу с нее упасть!
– Корнелия, даже если придется отослать малышку в Ассенделфт, обещаю – мы ее не бросим.
Ассенделфт далеко: как однажды сказала Агнес, почти так же далеко, как Батавия.
Нелла вновь слышит голос Марин. Ясный чистый голос, серые глаза пренебрежительно сверкают.
Корнелия кивает своим мыслям.
– На улице можно надевать на Теа чепчик, а дома снимать.
– Корнелия…
– И придется сказать пастору Пелликорну. О госпоже Марин. Иначе ее не похоронят. Я не хочу, чтобы ее положили у святого Антония. Слишком далеко. Пусть будет в городских стенах…
– Давай я сделаю тебе поесть, – говорит Нелла, чувствуя, что у служанки начинается истерика. – Хлеб с сыром?
– Я не голодна, – отвечает Корнелия и подхватывается на ноги. – Надо что-то приготовить и отнести хозяину.
Сейчас, когда Корнелия поглощена новой мыслью, Нелла не способна найти слова, чтобы рассказать о приговоре. Она рвется к Йоханнесу, но сначала нужно что-то сделать с телом Марин, прямо завтра с утра, не откладывая. Только поспать немного. Сегодня четверг. В воскресенье на закате они с Корнелией и Теа будут предоставлены сами себе: свободный полет – или падение? – с Лисбет Тиммерс, прицепившейся к их подолу. Была жизнь – и нет; словно поднимаешь фишку с доски. В этом городе такое не редкость.
В Амстердаме, возможно, никогда и не было такого ребенка. Здесь есть евреи-сефарды, смуглая ребятня из Лиссабона; есть мулаты, привезенные португальскими торговцами, – они ждут у синагоги на Хоутграхт, занимая места для своих хозяек. Есть армяне, беглецы из Оттоманской империи, и бог знает кто еще, – но в Амстердаме люди держатся за своих, они не смешивают кровь и веру. Вот почему все всегда пялились на Отто. Произошло очевидное нарушение всех негласных правил: необычного ребенка произвели на свет не за краем далекого моря, а в богатейшем районе Золотой излучины. Рождение Теи – что для этих каналов и мостовых может быть постыднее?
Теа будет тайной для себя самой: ведь ее мать умерла, а отец исчез. Нелла думает о другой матери, в Бергене, и о несчастном обозленном ребенке, который рос в Брюгге со старым отцом. Почему ее увезли?
Надо поспать, а то она уже ничего не соображает. Будет новый день – но принесет ли он новое понимание?
Корнелия разглядывает лицо Теа.
– Лучше бы это был господин Мерманс… Лучше бы он.
– Почему?
Корнелия не отвечает. Она была так уверена, что все знает про тайную любовь Марин, про полученного в подарок копченого поросенка, про ревность Агнес… Нужно больше загружать Корнелию работой, бурчала Марин, недовольная склонностью служанки сочинять «истории». Мерманс действительно смотрел на сестру друга с вожделением, это так, однако сама Марин никогда ничего не утверждала напрямую. Ты носишь его ребенка, сказала ей Нелла.
– Почему нельзя, чтобы все было как прежде? – произносит Корнелия.
Нелла берет ее за руку.
– Я должна рассказать тебе про Йоханнеса.
С сухими глазами, спокойная, служанка сидит на кровати. Цветок в ожидании бури.
– Так расскажите.
От рыданий Корнелии, кажется, рухнут стены. Конечно, просыпается Теа, и Нелла достает кричащую малышку из колыбели. Маленькие легкие неутомимо гонят воздух.