– С вами? Почему?
– Почему? – повторяет Винделбреке и еще раз с надеждой оглядывает комнату. – Потому что Петронелла моя дочь.
Дочь… Произнесенное слово лишено для нее смысла. Мастер миниатюры – и чья-то
– Не верю, – говорит Нелла. – Она мастер, она не…
– Мы все откуда-то появились на свет, госпожа, – отвечает Винделбреке. – Вы полагаете, она вылупилась из яйца?
– Семья матери ее бы не приняла, – говорит Винделбреке.
– Почему?
Он ничего не отвечает и отводит глаза.
– Я писала вам, мой господин. – Нелла снова садится на кровать. Ей плохо, кружится голова.
– Если и так, ваше письмо было одним из многих.
Нелла косит глаза на стопку писем.
– Почему ваша дочь меня запугивала? И она ни разу не ответила, да и вы тоже. Я хотела знать, зачем она посылает мне все эти предметы.
– Говоря честно, госпожа, мы с ней давным-давно не виделись. – Старик прочищает горло; седой хохолок протестующе подскакивает. – Письма приходили и приходили, а потом я увидел, что она разместила в Реестре Смита объявление.
– Все же…
– Мне трудно поверить, что Петронелла пыталась вас напугать.
Нелла вспоминает Агнес, ее обкусанные ногти, ее странную, рассеянную манеру поведения.
– Полагаю, она пугала многих, мой господин.
Он морщится.
– Моя дочь – величайшее чудо этого мира, сударыня. Хотя готов признать: ей зачастую совершенно безразлично, как воспринимают ее люди. Петронелла всегда говорила, что есть вещи поважнее; она называла это «вечной мимолетностью».
Старик тоже садится на край постели, его ноги не достают до пола.
– Если бы только ее устроила работа с часами! Однако Петронелла не желала ограничивать себя пределами измеряемого времени. Своенравная, непокорная, любознательная – она высмеивала то, как люди держатся за время, за упорядоченность. Она и моим ремеслом занималась через силу, с неохотой. Часы, которые она собирала в моей мастерской, не продавались. Я признаю – они были великолепны, и все же я не решался давать им свое имя.
– Почему?
Он улыбается.
– Потому что они показывали не время! Они измеряли другие вещи – о которых люди не хотят напоминаний. Бренность существования, разбитое сердце, невежество, безрассудство. Там, где должны были располагаться цифры, она рисовала лица заказчиков. Она писала им записки, которые выскакивали из часов, когда било двенадцать. Я умолял ее остановиться. А она твердила, что видит их души, а там, внутри, нет необходимости в часах и минутах. Все равно что дрессировать кошку!
– Вы верили в эту ее способность? – спрашивает Нелла. – Такое впечатление, что многое из случившегося со мной она знала заранее.
Винделбреке гладит подбородок.
– Знала? – Он разглядывает мастерскую дочери. – Вы такая же, как остальные женщины, что мне написали. Вбили себе в голову. Так легко готовы поверить, что вашей судьбой управляет кто-то другой.
– Вовсе нет! Коли уж на то пошло, господин, ваша дочь помогла мне забрать судьбу обратно в собственные руки.
Нелла ошеломленно умолкает, поняв,
– Она вернула вам вашу собственность. – Винделбреке смотрит с улыбкой и каким-то застенчивым удовольствием. – И вот что я скажу, госпожа. Петронелла искренне верила в свое предназначение. А я пытался ее убедить, что дар внимания и наблюдательности может завести слишком далеко. Ведь тогда и другим придется стать внимательными, увидеть то же, что и она. И чем это закончится для нее? Если она вам не ответила, то, возможно, считала, что вы это поняли. Что вы увидели то, что она пыталась сказать.
Нелла чувствует, что к глазам подступают слезы.
– Но я не понимаю, – произносит она.
– Разве?
Нелла разглядывает линии на своих ладонях. Подсказки судьбы, так странно…
– Возможно, понимаю.
Винделбреке тревожит ее своими лукавыми вопросами, лишает уверенности. Хочется убежать домой, на Херенграхт, к Марин, Корнелии и Теа, гладить мягкие уши Даны. Однако дома ее спросят, чем закончился суд.
– Она самый умный человек из всех, кого я знаю, – говорит Лукас Винделбреке. – Не представляю, чем она занималась все эти годы, каким странным вещам научилась, с кем водила компанию. И все-таки – если вы увидите мою дочь, госпожа, пожалуйста, передайте, что ее ждут дома.
Нелла прощается с Винделбреке, который медленно и неловко упаковывает заготовки в ящики.
– Нельзя это здесь оставлять. Заберу с собой. Возможно, она приедет за ними в Брюгге.
Он и сам себе не верит.
Нелла думает о жительницах Амстердама, которые ожидают следующей посылки от мастера. Некоторые в смятении, некоторые с надеждой. Некоторые уже не смогут без этого обойтись. Они будут ждать, ждать… Когда посылки перестанут приходить, как перестали приходить Нелле, – что они сделают тогда? Они получат обратно собственные жизни, и как они распорядятся этой редчайшей ценностью – обменяют, станут копить, растратят?
Нелла шагает обратно по Калверстрат, не обращая внимания на крики лавочных зазывал.
Она медленно идет по улицам, сворачивает на Золотую излучину. У двери дома стоит Корнелия; Нелла смотрит на нее, и новости об Йоханнесе, секрет Лукаса Винделбреке и миниатюристки комом застревают у нее в горле.
Бледная угрюмая Корнелия словно стала на годы старше.
– Мы что-то сделали не так, – вот и все, что она произносит. – Не так.
Закрывшаяся дверь
Закрывшаяся дверь
Время то замирает, то несется вскачь. Марин и ребенок на ее груди; дикий бег в ратушу; мучительная дорога на Калверстрат; безнадежные поиски выхода. Все это случилось еще сегодня. Однако вынесенный Слаббертом приговор, признание Винделбреке… такое впечатление, что с тех пор прошел год.
Марин и тут всех перехитрила. Ушла незаметно, по-своему, когда никого не было рядом. Смерть – последний личный миг жизни, и Марин сберегла его для себя одной.
– Нет. Нет! Марин, Мари-ин!
Поздно. Марин здесь больше нет. Они с Корнелией замирают у кровати, и Нелла касается мертвого лица. Кожа влажно отблескивает, словно тело долго пролежало под дождем.
Дрожащая Корнелия забирает единственное наследство хозяйки. Поднимает ребенка с бездыханной груди матери, гладит крошечную головку. Теа обмотана таким количеством ткани, что видно только личико.
Нелла выдыхает:
– Не могу поверить…
– Такое мне не по силам, – звучит от распахнутой двери.
Нелла подпрыгивает и в ужасе разворачивается. В комнату входит крупная женщина: рукава закатаны, сложение как у скотницы из Ассенделфта.
– Кто…
– Лисбет Тиммерс, – не дожидаясь окончания вопроса, отвечает женщина. – Ваша служанка нашла меня через Реестр Смита. Надо немедленно унести отсюда ребенка.
Корнелия поясняет Нелле:
– Эта была ближе всех. – Ее голос хрипит, она судорожно прижимает к себе Теа. – Вы мне
Нелла рассматривает Лисбет Тиммерс, загораживая распростертое тело Марин от чужого внимательного взгляда. Ее окутывает какое-то странное спокойствие. До чего же она дошла, что приказала Корнелии впустить чужака и выставить все секреты нараспашку? Лисбет Тиммерс стоит подбоченясь. Лиса в курятнике.
– Она кормилица, – шепчет Корнелия. – Без права принимать роды, не прошла испытание.
– Я родила четверых своих, – бесстрастно сообщает Лисбет, расслышав последнюю реплику. Подходит и выдергивает Теа из рук Корнелии. Та протестующе вскрикивает.
Лисбет относит ребенка к порогу, придвигает стул. Ощупывает спинку и живот младенца, словно подозрительный овощ на прилавке. Красными пальцами пробегает по чепчику. Без излишней суеты спускает корсет и рубаху и подносит Теа к темно-розовому соску.
– Зря вы это, – бросает она.
– Зря – что? – спрашивает Корнелия.
– Так запеленали.
Нелла раздраженно замечает:
– Вам платят не за критику, госпожа Тиммерс.
Лисбет невозмутимо отвечает:
– У них в таком возрасте ручки и ножки как воск. Если неправильно спеленать, к году будет кривая спина и ноги.
Она отнимает Теа от груди и распутывает словно сверток. Еще мгновение – и чепчик тоже летит прочь.
Напрягшаяся Корнелия делает шаг вперед.
– Что такое? – восклицает Нелла.
Утром, торопясь в ратушу, она едва посмотрела на новорожденную. Однако сейчас ей вспоминается смятение Корнелии и ее выдох: «
Теперь Нелла понимает, что пыталась ей сказать изумленная служанка.
Темноволосая, слишком темноволосая для голландки; теперь, когда ее помыли, видно, что и кожа Теа имеет цвет засахаренного грецкого ореха. Глаза малышки открыты – два маленьких озера, наполненных ночью. Нелла подходит ближе, не в силах отвести взгляд.
– Теа, – выдыхает Корнелия. – Ох, Тут…
Будто услышав свое имя, дочь Отто обращает к служанке расфокусированный младенческий взгляд.
Лисбет вопросительно смотрит на Неллу. В комнате сгущается молчание, и Нелла вспоминает слова Марин.
– Вам щедро заплатят за помощь. Гульден в день, – едва выталкивает из себя Нелла; голос дрожит от потрясения.