– За что Бог наказывает нас, госпожа? Ведь все в Его воле.
– Не знаю. Возможно, он задает вопрос, а мы – мы и есть ответ на этот вопрос, Корнелия. Надо терпеть. Ради Теа надо все это перенести.
Корнелия прячет лицо в ладонях.
– Сходи за Лисбет, – говорит Нелла. – Теа надо покормить.
Необходимость заняться ребенком приводит девушку в чувство. Вся в красных пятнах от слез, словно неживая, Корнелия встает и передает вопящую малышку Нелле. Та ложится с ребенком на постель.
Под подушкой пальцы нащупывают что-то твердое.
– Где ты? – зовет Нелла, как будто слова способны вернуть Отто туда, где так несчастна и одинока его кукла. Теа требует молока; их маленький шумный ангелочек отважно встречает тяготы нового страшного мира. Жизнь малышки только начинается; жизнь Йоханнеса и Марин подошла к концу.
Под детский плач Нелла тихо молится. Когда умер отец, Карел написал обращение к Богу. Наивное, по-детски дерзкое… Слова, запечатленные в сердце, Нелла нашептывает в крохотное ушко Теа. Мольба о помощи, страстное желание обрести поддержку. Надежда, которая не умирает.
Опустевший дом
Опустевший дом
Лисбет Тиммерс ночует в кухне, и пятничным утром у нее влажное лицо – в доме сыро.
– Покойница, – напоминает она. – Я помогу.
Неллу омывает волна признательности. В голове звучит голос Йоханнеса, спрашивающего у сестры: «Как ты думаешь, Марин, в этом доме все происходит по волшебству?» Нет, не по волшебству, думает Нелла, а благодаря таким людям, как Корнелия и Лисбет.
Корнелия, которая при жизни Марин не смела коснуться ее и кончиком пальца, сейчас принуждена заниматься ее трупом.
– Она ненавидела чужие прикосновения, – произносит служанка.
Интересно, думает Нелла, а как в таком случае получилась Теа?
– Вот. – Корнелия держит черную длинную юбку и корсет, отделанный бархатом, соболем и белкой. – Госпоже Марин пойдет.
Она сегодня странно разговорчива, словно голос способен отогнать демонов; однако слова
У Неллы такое чувство, будто под ногами зыбучий песок. Тело покрыто потом, внутренности стянуло в тугой ком.
– Да. Так хорошо, – со слабой улыбкой соглашается она.
Лисбет хмурится.
– Сначала нужно подготовить умершую.
Это самое трудное.
Они приподымают тело Марин, и Лисбет острым ножом срезает с нее исподнюю юбку и кофту. Нелла старается взять себя в руки. Почти невозможно смотреть на пустое, мертвое чрево, где Теа провела первые девять месяцев своего существования. Мучительно видеть круглые, набухшие груди Марин. Между ног все еще тянется пуповина – они так и не сумели ее перевязать.
Проход, через который Теа вошла в мир, кажется запечатанным, но Нелла старается его не задевать, опасаясь нового кровотечения. Вместо этого они втирают остатки лавандового масла в остальные части тела Марин, чтобы хоть так заглушить усиливающийся сладковатый смрад.
Неллу и Лисбет пошатывает. Они снова приподымают Марин, и Корнелия ловко надевает на нее юбку, затягивает дрожащими пальцами завязки. Нелла наклоняет тело вперед, и голова покойницы падает на грудь. Корнелия просовывает мертвую руку в корсет.
– Сто лет этого не делала, – говорит она высоким, ломким голосом. – Хозяйка всегда одевалась сама.
Корнелия натягивает на Марин шерстяные чулки, надевает башмачки кроличьего меха с вышитыми инициалами
– Подождите! – Нелла бежит в маленькую комнату Марин, где в дубовой колыбели спит теперь Теа, и снимает карту Африки, всю в пометках и вопросах, на которые никто уже не даст ответа:
– Надо положить с ней и остальное, – говорит Корнелия, когда Нелла приносит карту. – Перья, пряности, книги…
– Нет, – отвечает Нелла. – Мы их сохраним.
– Зачем?
– Для Теа.
Служанка кивает, захваченная этой мыслью. Нелла представляет: проходит четыре года, и Корнелия показывает маленькой девочке особый мир, который ее мать так прилежно, с такой любовью собирала по кусочкам. Теа болтает маленькими ножками и раскладывает на кровати свои сокровища…
В голубых глазах Корнелии появляется отсутствующее выражение: она тоже думает о будущем.
Это лучше, чем погружаться в ужас сегодняшнего дня.
– Такая умиротворенная… – вздыхает Корнелия.
Однако Нелла видит на лбу золовки знакомую хмурую складку, словно та подсчитывает сумму налога или думает о брате.
Лисбет и Корнелия отправляются в комнату Марин проведать Теа, а Нелла идет вниз, в рабочий чулан Отто. Там на полке аккуратно разложены его инструменты, промасленные и заточенные. Она находит то, что искала. Крестьяне из Ассенделфта часто используют такие топоры; девочкой Нелла наблюдала их в действии.
Она снова поднимается наверх. Где-то бормочут женские голоса. Нелла заходит в свою спальню и впервые запирает за собой дверь.
В углу стоит роскошный подарок Йоханнеса. Тогда, в октябре, он назвал это способом развлечься, но Нелла, находясь на пороге новой жизни, посчитала подарок оскорблением своему новому хрупкому статусу. Она отвергла этот незаселенный мир, – а затем постепенно поверила, что он содержит ответы на все вопросы; убедила себя, что миниатюристка в состоянии пролить свет на все происходящее в действительности. Йоханнес был прав, по-своему прав, думает Нелла. Игра в кукольный дом – всего лишь способ забыться. Пока я делала вид, что ничего не замечаю, мимо проходила жизнь.
Поэтому сейчас Нелла не колеблется. Она подходит к кукольному дому, вскидывает руки, подражая лесорубам из Ассенделфта. Вдох, задержать дыхание… Удар! Трескается черепаховая отделка; оловянная окантовка трепещет, словно корни деревьев, бархатная занавесь валится на пол. Летят щепки. Нелла бьет и бьет. Игрушечный дом оседает набок, все смешивается: детали потолка, пола, мебели… Игрушечная жизнь летит к ее ногам.
В жилах кипит кровь. Нелла роняет топор и тянется к обломкам. Рвет итальянскую обивку из тонкой кожи, драпировки, разламывает мраморные плитки игрушечного пола. Мнет крошечные страницы книг. Стискивает в сжатом кулаке обручальную чашу, и мягкий металл сжимается, плющится. Она собирает стулья из розового дерева, птичью клетку, попугайчика Пибо, коробочку с марципаном, лютню – и давит ногой так, что уже не разобрать, где что.
Согнув пальцы, словно когти, Нелла уничтожает игрушечного Мерманса. Словно увядший бутон отрывает голову Джека Филипса. Щепкой кромсает руку Агнес, все еще сжимающую почерневшую сахарную голову. Нелла не щадит ни фигурку Корнелии, ни две своих куклы-двойника – серую, присланную мастером, и золотую, оставленную Агнес на галерее в ратуше. Она швыряет их в общую кучу. Не трогает только Марин и Йоханнеса, кладет их фигурки в карман вместе с фигурками Отто и малышки. Теа вырастет и познакомится с членами своей семьи.
Нелла нащупывает в кармане фигурку Арнуда и колеблется. Это всего лишь кукла, говорит она себе. Пустяк, суеверие. Она взвешивает фигурку на ладони. Большая часть сахара еще не продана. Почти презирая себя, Нелла заталкивает фигурку кондитера обратно в карман, подальше от собственных глаз.
Опустошенная, измученная, она больше не в состоянии сокрушать. Ее свадебный дар обратился в поминальную жертву на алтаре. Стараясь не задевать обломки, Нелла сползает на пол. Когда надеяться не на кого, остается надеяться на себя.
Ее тело сотрясают рыдания.
Гнилая сердцевина
Гнилая сердцевина
В тот вечер Корнелия не дает себя отговорить: она собирается в тюрьму, лихорадочно варит и жарит. Пироги с курицей, пироги с телятиной, розовая вода, паренная с сахаром тыква, капуста и говядина. Из кухни по всему дому плывут аппетитные ароматы.
– Я пойду, госпожа. – Решимость возвращает на ее белое лицо хоть какой-то цвет.
– Не рассказывай ему, что произошло.
Корнелия прижимает к животу теплый сверток с едой; ее глаза набухают слезами.
– Да я лучше умру, чем разобью ему сердце, госпожа!
– Знаю.
– Ведь если мы скажем ему о рождении Теа…
– Он станет еще больше цепляться за жизнь. Ему будет только хуже.
Корнелия с неохотой соглашается на кошмарное решение, которое они были вынуждены принять. Нелла смотрит, как одинокая фигурка шагает вдоль канала, скрывается из виду.
Лисбет на кухне, складывает постиранные пеленки.
– Побудешь с Теа еще немного? – спрашивает Нелла. – Мне надо выйти.
– С радостью, госпожа.
Нелле нравится, что Лисбет не спрашивает, куда она собралась, – в отличие от Корнелии. Интересно, что сказала бы кормилица про побоище в ее комнате, учиненное от гнева и отчаяния?
– Наверху есть дрова, – говорит она. – Малышке нужно тепло.
В Старой церкви за органом расположена комнатка служителя, где за конторкой сидит пастор Пелликорн. Нелла здесь только ради Корнелии: она предпочла бы, чтобы Марин похоронили в церкви Святого Антония, подальше от чужих взглядов.
– Разве Марин сама хотела бы не этого? – спрашивала она у служанки.
– Нет, госпожа. Хозяйка захотела бы получить наивысшие почести, какие община может воздать горожанке.