– Ты хотел купить свой дом. У тебя получилось?

– Мы с матерью купили небольшой домик недалеко от моей работы. Она скончалась довольно внезапно, от пневмонии, вскоре после переезда и прямо перед войной.

Он повернулся, встретившись с ней взглядом. Его глаза говорили больше, чем слова.

– Я ходила в церковный сад, – сказала Сонджу.

– Иногда я тоже туда хожу, – сказал он.

Они медленно шли по тропинке. Сонджу сказала:

– Хотела бы я, чтобы моя мать была похожа на твою. Очень жаль, что не удалось с ней познакомиться.

Время от времени они останавливались, чтобы посмотреть друг на друга. Она рассказывала ему о своей жизни – о своей дочери, о своих свёкрах, о школе, построенной хозяином Большого Дома. Он говорил о том, как его мать посвящала всю себя сначала мужу, а когда он скончался – образованию сына. Недавно его повысили в банке. Он сумел помочь уже десятку людей основать малый бизнес. Затем он посмотрел на голые ветви, тянущиеся к небу, и сказал:

– Я так по тебе скучал.

Колёса заскрежетали о рельсы: поезд остановился в Маари. Сойдя на платформу, Сонджу увидела своего мужа, который садился на тот же поезд двумя вагонами дальше. Он её не заметил. Она не стала звать его. Собственное безразличие больше не вызывало чувства вины.

Когда она приблизилась ко внутреннему двору, Чинджу выбежала ей навстречу, визжа от радости. Она сжимала дочь в объятиях, пока Чинджу не посмотрела на неё и не сказала:

– Мама, уже можно отпустить.

Её дочь как будто резко выросла за пять дней её отсутствия.

Ещё несколько дней наедине с собой Сонджу, думая о Кунгу, улыбалась и плакала. Они провели вместе так мало времени, но расставаться было так тяжело. Прощаясь, они оба повернулись спиной, пряча слёзы. Раньше ей казалось, что всё, чего она желает – это увидеть его хоть раз, чтобы знать, что он жив. Но этого было недостаточно. Теперь ей хотелось увидеть его снова. В следующее воскресенье она отправила Кунгу письмо и сказала мужу, что снова поедет в Сеул. Тот не возражал. Теперь уже и неважно было, стал бы он возражать или нет – и он, вероятно, тоже это знал. Насколько ей было известно, он утратил над ней всякую власть и ничего не мог с этим поделать, не потеряв лицо.

Неделю спустя, в субботу, она встретила у ворот традиционного дома Кунгу строгую женщину лет сорока пяти. Взглянув на Сонджу всего раз, служанка отвернулась и внесла вещи Сонджу в гостиную. Затем она вышла из ворот, сердито щёлкнув замком. Вероятно, она была расстроена тем, что ей пришлось ждать, чтобы уйти сегодня домой, подумала Сонджу.

Первое, что Сонджу заметила в гостиной – это книжный стеллаж, заполненный европейскими и русскими произведениями литературы. Она взяла книгу и прочитала ровно двадцать одну страницу «Идиота» Достоевского, когда в ворота зашёл Кунгу.

Увидев Сонджу, он сказал:

– Я мог бы привыкнуть к твоему присутствию здесь.

Переодевшись, он принёс из кухни обеденный столик, сказав, что его служанка всегда готовит еду, прежде чем уйти домой. Во время их первой совместной трапезы он говорил о книгах, которые собирал, о том, какие книги тронули его, а какие – впечатлили. Она рассказала ему о книжном клубе, который организовала для женщин в деревне. Они говорили о многих вещах, как раньше.

Пообедав, они перешли в его комнату, и она села, прислонившись к стене. Он взял её за руку, улыбаясь. Это первое прикосновение потрясло её. Она ждала этого с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать. Она рассказала ему о своей фантазии, в которой он обнимал её в лунном свете. Рассмеявшись, он обнял её и спросил:

– Вот так?

Она обвила его руками в ответ, прильнув к его плечу. Сказала:

– Во время войны я думала, что ты мог умереть. Я сама умирала тысячи раз, думая, что подвела тебя. Когда я умоляла мать подождать с замужеством до твоего выпуска, мне стоило сказать ей, что мы уже делили постель. Я слишком поздно это поняла.

Он крепче прижал её к себе и ответил:

– Теперь мы вместе.

Она подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и попросила:

– Кунгу, я хочу этого. Хотя бы раз. Чтобы жить без сожалений.

Мгновение он молчал.

– Мы можем пожалеть позже.

– Я не стану. А ты?

Они неспешно касались друг друга, как будто у них в запасе имелось всё время мира. Она почувствовала нечто новое. Она закрыла глаза, и её тело задрожало от острого, почти невыносимого удовольствия. Телом и разумом они теперь были практически женаты – и она ни о чём не жалела. Они обнялись и перекатились, смеясь. Потом они сели бок о бок и прислонились к стене. Он обнимал её за плечи. Перебирая её волосы своими длинными тонкими пальцами, он сказал:

– Во время войны я думал иногда, что больше никогда тебя не увижу.

Она слушала ровное биение его сердца и наслаждалась его запахом.

– Ты сражался на войне?

Кунгу помедлил, прежде чем ответить: он никогда не говорил поспешно. Всегда обдумывал свои слова.

– Это долгая история, – сказал он. – Мой дядя был антикоммунистическим активистом, так что он доносил на левых и сторонников коммунизма властям. Когда Север захватил Сеул, его семья эвакуировалась.

– А ты?

Она погладила его лицо, чувствуя кончиками пальцев его гладкий лоб, изгиб носа и губ, очертания челюсти.

– Мне стоило бы. Однажды солдаты Северной Кореи пришли ко мне домой и заставили присоединиться к их армии. Один мужчина от каждой семьи, сказали они. И они знали о моём дяде.

Она села и озадаченно посмотрела на него.

– Ты сражался за Север?

Она никогда не слышала о подобном, даже от горбуна или от её родственников в Тэджоне.

– Как и многие. Во время учений солдаты Северной Кореи говорили, что возьмут пленников с собой на север после окончания войны. Это было страшнее сражений: тогда я точно больше никогда бы тебя не увидел.

– Где ты сражался? – Голос её звенел от напряжения.

– Пятого июля была битва против американских войск в Осане. Победив там, Северная Корея двинулась на Тэджон.

– Я была в Тэджоне. Я думала, что ты тоже мог там быть, но даже не догадывалась, что ты сражаешься на вражеской стороне. Битва там шла невероятно напряжённая.

Она снова испугалась, представив, что Кунгу сражался в той бесконечной битве.

– К югу от Пусана было ещё хуже и дольше, – он крепко прижал её к себе, словно нуждался в якоре. – Когда Север проиграл, пленники стали обсуждать возможность побега. Повсюду царил хаос. Отрезанные от своих солдаты Северной Кореи, некоторые в гражданской одежде, бродили по округе и пытались воссоединиться со своими войсками, и ещё там были всевозможные сторонники коммунизма, дезертиры и беженцы. Не всегда понятно было, кто есть кто. Солдаты Северной Кореи поджигали здания и дома, пытали и убивали гражданских. Солдаты Южной Кореи охотились на людей с севера, пытали и убивали их в отместку. На улицах повсюду лежали тела со связанными руками и простреленной головой.

Её до сих пор преследовал образ изувеченных трупов по пути к вокзалу в тот последний день в Тэджоне – это было всего год назад. Время от времени она ощущала запах крови в самые странные моменты, когда даже не думала о войне. Кунгу, похоже, погрузился в свои воспоминания. Он ослабил объятия и говорил теперь спокойным ровным голосом:

– Как-то ночью четверо из нас украли крестьянскую одежду, висевшую на верёвках. Мы переоделись и пошли по деревенской дороге на восток. Сожгли наши формы, чтобы согреться. На рассвете мы начали вызывать подозрения – четверо молодых мужчин, путешествующих группой, – так что мы разошлись. Я шёл сельскими дорогами и говорил людям, что я беженец из Сеула и пытаюсь вернуться домой. Они, вероятно, догадывались, что я дезертир, учитывая мой возраст, но не задавали вопросов. Я нёс на спине сумки других беженцев или их детей. Некоторые делились со мной едой. Однажды ночью, когда голод стал невыносимым, я отправился на пустое поле и выкопал там репу. Чуть не отморозил себе пальцы, пока копал, но мне было всё равно. Иногда я варил в котелке кору деревьев, чтобы не умереть. Не помню, как добрался до дома. По словам моей тёти, однажды у ворот появился скелет, туго обтянутый кожей, с запавшими глазами и щеками. Когда она впустила его в дом, гость упал в обморок. Присмотревшись, она узнала в этом скелете меня. Я смутно помню, как ел и лежал. Когда я проснулся, мой дядя сказал, что я проспал двадцать семь часов. Тётя приготовила мне ванну. Я долго отмокал в горячей воде.

– Почему у тебя дома жила семья дяди?

– Их дом был целиком разрушен во время войны. Они остановились здесь, пока отстраивали своё жилище, и выехали вскоре после моего возвращения. Тётя наняла для меня служанку – ту самую, которую ты встретила сегодня. Она решила, что мне не помешает помощь.

На мгновение он опустил взгляд. Потом сказал:

– Во время одного из сражений я подумал: «Наверное, сегодня я умру». Тогда я подумал о тебе, и мне захотелось снова тебя увидеть, пусть даже на секунду, – он повернулся к ней, улыбнувшись. – А теперь ты здесь. Я рад, что выжил.

– Сражаться на стороне врага против твоей собственной страны – это ужасно… – сказала Сонджу. – Как же тяжело тебе пришлось! Ты и правда мог умереть. Одна только мысль об этом приводит меня в ужас.

Она взяла его за руку, глядя на его длинные пальцы. Она знала, что будет ужасно по нему скучать, но по-прежнему ни о чём не сожалела.