Я отправила только свою заявку.
Я лишила брата того, чего он хотел больше всего на свете. Что за человек мог так поступить?
И хотя это особой роли уже не играет, я вернулась на почту на следующий день, бегом прибежала, но мусор уже вынесли. А вместе с ним на помойку выкинули и все его мечты. А мои полетели в ШИК.
Я все твердила себе, что признаюсь и брату, и папе. За завтраком, после школы, за обедом, завтра, в среду. Скажу Ноа, чтобы у него было время отправить новый комплект, но я этого не сделала. Стыд буквально душил меня, и чем дольше я ждала, тем становилось стыднее и невозможнее признаться в содеянном. Вина же тоже растет, как болячка, как все другие болячки. В папиной библиотеке просто недостаточно заболеваний. Шли дни, недели, а потом стало слишком поздно. Я слишком испугалась, что если я признаюсь, то потеряю Ноа с папой навсегда, я такая трусиха, что не смогла посмотреть правде в глаза и попытаться исправить дело.
Вот поэтому моя мать уничтожает все, что я делаю. За это не может меня простить.
Когда ШИК вывесил списки на сайте, его имени там не оказалось. А меня приняли. Когда мне пришло письмо с подтверждением, я ждала, что Ноа будет спрашивать, почему ему не прислали отказ, но он не спросил. К тому времени он уже уничтожил все свои творения. И, видимо, незадолго до этого отправил фотографии моих песчаных скульптур.
Весь мир потемнел. Передо мной встал Гильермо, загородив свет. Он берет из моих рук молоток с зубилом, я уже давно перестала работать. Потом снимает шарф, вытряхивает его и вытирает мне лоб между шапкой и очками.
– Мне кажется, тебе не совсем хорошо, – говорит он. – Иногда ты что-то делаешь с камнем, иногда он с тобой. Мне кажется, сегодня он побеждает.
Я опускаю маску.
– Поэтому вы сказали, что то, что спит здесь, – я дотрагиваюсь до груди, – спит и здесь, – я касаюсь камня.
– Да, поэтому. Может, выпьем кофе?
– Нет, – поспешно отвечаю я. – То есть спасибо, но мне надо работать дальше.
И я работаю. Часами, одержимо, фанатично, я просто не могу остановиться, а бабушка с мамой напевают под ритм моих ударов: «Ты разбила его мечты. Ты разбила его мечты. Ты разбила его мечты». А потом, впервые после смерти, мама предстает передо мной во плоти, волосы словно черный пожар, взгляд мечет проклятья.
– А ты разбила мои! – кричу я про себя, после чего она снова растворяется в воздухе.
Ведь это тоже так. Так? Я постоянно, день за днем, мечтала, чтобы она меня увидела, по-настоящему увидела. А не забывала в музее, как будто меня вообще не существует, не уходила домой без меня. Не отменяла конкурс, потому что была уверена в моем поражении, даже не взглянув на мои рисунки. Не гасила бы мой свет, в то же время разжигая его в Ноа на полную мощь. И я всегда как будто бы была для нее не более чем какой-то тупой шлюшкой, которую она окрестила