Поставив зубило в выемку, я сильно ударяю по нему молотком, отколов большой кусок камня, затем еще один. Если бы я в тот день сидела дома, а не нарывалась на беду с Зефиром, все было бы иначе, я это знаю.

Я откалываю еще кусок, целый большой угол, и каменная крошка летит мне в очки, бьет по голым щекам. Потом я бью с другой стороны, еще и еще, от промахов пальцы уже истекают кровью, я бью и промахиваюсь, разбиваю камень, разбиваю пальцы, а потом вспоминаю, как папа рассказал мне о несчастном случае и как я закрыла Ноа уши руками, чтобы защитить его от того, что услышала сама. Такова была моя первая реакция. Не себя оберегать, а брата. Я даже забыла об этом. Как такое могло случиться?

Куда девалась эта моя инстинктивная реакция его защищать? Что произошло?

Я луплю молотком по зубилу.

Надо вытащить его отсюда.

Нас обоих надо спасать из этого сраного камня.

Я бью и бью, вспоминая, как горе Ноа заполнило весь дом, затекло в каждый уголок, в каждую щелочку. И места моему и папиному уже не осталось. Может, поэтому папа начал гулять – чтобы отыскать местечко, куда не добрались страдания Ноа. Брат лежал у себя в комнате, свернувшись клубочком, а когда я пыталась его утешить, говорил, что я не понимаю. Что я не знала маму так, как он. Что я и представить не могу, что он чувствует. Как будто бы я ее не потеряла! Как он мог такое мне говорить? Я луплю по камню, откалывая от него все больше и больше. Не может он ее целиком забрать себе после смерти, как пытался при жизни. Убеждать меня, что у меня нет права горевать, скучать по ней, любить ее так же, как он. И беда ведь в том, что я ему поверила. Может, поэтому я ни разу не плакала. Не чувствовала себя вправе.

А потом он сбросился с обрыва и едва не утонул, едва не умер, и моя злость на него просто вышла из-под контроля, стала чудовищной, опасной, разрушительной.

Может, вы правы, – кричу я маме с бабушкой про себя. – Может, я поэтому так поступила.

Я что есть сил колочу по камню, раскалываю его, вскрываю.

Вскрываю его.

Светящееся гениальностью портфолио брата для ШИКа появилось на кухонном столе еще за неделю до маминой смерти. Они вместе заклеили конверт наудачу. Не зная, что я за ними подглядываю.

Через три недели после несчастного случая, через одну после того, как Ноа спрыгнул с обрыва, я написала эссе, которые надо было подавать вместе с документами, приложила пару выкроек платьев и пару макетов. А что еще я могла подать? Всех песчаных женщин смыло.

Папа отвез нас на почту. Места припарковаться мы не нашли, так что папа с Ноа остались в машине, а я пошла одна. И там это сделала. Точнее, не сделала.