— Можно мне идти? — спросил Арсакий.

— Подожди! — задержал его Аврелий. — Юлий будет сражаться в первом туре на своей драгоценной инкрустированной доске, не так ли? Так вот, во втором туре, когда настанет твой черед выбирать поле, предложим ему кое-что получше! — сказал он и вышел.

Вскоре он вернулся, неся из зала, где хранилась его коллекция произведений искусства, свёрток из серого шёлка. Когда он развернул его, на столе оказалась необыкновенной красоты шашечная доска, какую ещё никто в городе не видел.

— Она принадлежала Митридату[91], властелину Понтийского царства. Лукулл привёз её в Рим вместе с другими военными трофеями, а я купил на аукционе, когда наследники распродавали имущество умершего полководца.

— Золото и лазурит, священные камни Востока… — пробормотал Арсакий, ласково коснувшись доски.

— Играй на этой доске, она принесёт тебе удачу!

— Я боюсь испортить её, — заколебался раб, но его глубоко сидящие глаза загорелись от радости.

— Держать такую вещь под замком — всё равно что требовать целомудрия от красивой женщины, — улыбнулся патриций, решительно вручая ему поистине царский подарок.

XXXV ЗА СЕМЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

XXXV

ЗА СЕМЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

На следующее утро Аврелий и Кастор обсуждали результаты наблюдения за Марцеллиной, которые сообщила Афродизия.

— Итак, если я правильно понял, сестра Верания каждый день ходит в термы и почти всегда одна, что довольно необычно для девушки из хорошей семьи… — заметил патриций.

— В доме Верания нет гипокауста, а ей ведь нужно где-то мыться зимой. Обычно она бывает в очень дешёвых женских банях.

— Что ещё узнала Афродизия?

Девушка часто общается с другими посетителями, особенно со служанками, с которыми чувствует себя свободнее. Так вот, если послушать этих её подруг, Марцеллина отнюдь не лишена сексуального опыта…

— Возможно, это просто бахвальство, чтобы выглядеть не хуже рабынь, у которых отношения нередко начинаются очень рано.

— Или же у неё когда-то были отношения с несколькими молодыми людьми, которых мы знаем: с Глауком, Никомедом и Модестом, например. Жаль, что все они мертвы и нельзя расспросить их. Так или иначе, есть другая интересная деталь: как ты и предполагал, законный жених не пользуется вниманием девушки, она считает его почти ребёнком и всегда энергично отвергает его намёки…

— Значит, наше предположение построено не на пустом месте. Друзий — юноша возбудимый, выросший в тени отца, который не трудился скрывать от него свои отношения с Туцией. Не случайно, едва представился случай, сын поспешил занять его место. И в результате… Эй, что происходит?

Из служебного атриума доносились возгласы, взрывы смеха, веселый гомон. Выйдя в перистиль, Аврелий оказался среди слуг, которые с восторгом несли на плечах Арсакия.

— Юлий Каний повержен! У Рима новый чемпион! — радостно объяснил Парис, присутствовавший при игре.

Соперники сражались, что называется, до последней капли крови. Во время первой партии, которая велась за столом философа, мастер выиграл, разгромив всю защиту Мага под насмешки учеников.

Во второй партии, когда доску выбрал парфянин, в комнате собралось очень много народу, и все зашептались, когда увидели, как старик достал из потрёпанной сумки сокровище царя Митридата.

Во время игры Юлий не раз оказывался в затруднительной ситуации, уступив инициативу, и едва свёл партию в ничью. Ещё более волнующей оказалась последняя игра. Почти сразу после неё начала Арсакий заблокировал шашки противника серией смелых атак и завершил игру неожиданным для всех победоносным ходом.

Канию ничего не оставалось, как склонить голову перед простым парфянином, рабом могущественного Рима.

— Сегодня Город, властелин мира, чествует своего пленника как победителя, пусть даже в настольной игре! — говорил тем временем Арсакий слугам. — А теперь позвольте, я поблагодарю вашего хозяина.

— Иди сюда, выпьем за победу! — пригласил его Аврелий в кабинет.

— Господин, это твой лазурит помог мне, — сказал Арсакий, с поклоном протягивая ему доску.

Патриций посмотрел на изысканно украшенные шашки Митридата, шедевр инкрустации, — тончайшие золотые нити пронизывали тёмную поверхность лазурита, заставляя камень поблёскивать, словно крохотные коварные глаза.

— Мне как-то не хочется снова отправлять под замок это произведение искусства. Такие вещи должны принадлежать только великим игрокам. Держи, — сказал Аврелий, — она твоя!

— Господин, чтобы заплатить тебе за эту красоту, мне не хватило бы и двадцати лет работы…. — отказался старик.

— Но ведь ровно столько времени у тебя ушло, чтобы подготовиться к этой партии, — ответил Аврелий. — Продав эту доску, сможешь купить себе свободу и спокойно жить на старости лет.

— Я никогда не смогу этого сделать! — ответил Арсакий. — Позволь отблагодарить тебя единственной ценностью, какая у меня есть. Покажу тебе ход, с помощью которого я победил Кания. Это знаменитый «удар змеи», мудрецы моей земли передают его из поколения в поколение. Но ты должен пообещать мне, что используешь его только единожды в игре с противником, которого сочтёшь достойным себя.

— Клянусь тебе великим Рампсинитом[92], которому разрешено было покинуть Аид после того, как он выиграл партию в кости! — смеясь, ответил Аврелий, и они полонились друг другу над драгоценной доской.

Несколькими часами позже, следуя указаниям Афродизии, патриций побывал в трёх разных банях, и в одной из них, в скромном здании на викус Киприус, которую посещали главным образом лавочницы, служанки и швеи, нашёл, наконец, Марцеллину.

Небольшое заведение предлагало бассейн и для мужчин, так что сюда приходили целыми семьями. Здесь царила дружелюбная атмосфера, потому что тут бывали только местные жители, все более или менее знавшие друг друга.

Прибытие патриция в паланкине, со свитой из служанок и банщиков, стало сенсацией. По тому, как перешёптывались постоянные посетители бани, можно было предположить, что это необычное событие ещё долгие недели будет оставаться главным предметом обсуждения и сплетен.

Слуги в красивейших греческих хитонах — не кто иные, как Тимон и Полидор, — превратились в банщиков благодаря своей привлекательной внешности.

Аврелий специально взял их с собой, решив оставить наедине с Марцеллиной в надежде, что в подобной обстановке, когда обходятся без этикета, девушка проявит наконец свой истинный характер.

А наблюдать за ней будет Нефер — благодаря своему опыту и проницательности, она легко улавливает едва заметные, но исключительно важные сигналы, исходящие от женщины, и подмечает тысячи деталей, недоступных поверхностному мужскому взгляду.

Как и ожидалось, сестра Верания охотно приняла предложение воспользоваться массажисткой и банщиками, пока сенатор занимался другим неотложным делом.

Он быстрым шагом направился по улице, ведущей на форум, к базилике Эмилии. Здесь, на виа Сакра, он ещё раньше приметил в витрине одной из многочисленных ювелирных лавок пару серёжек. Желая загладить свою вину перед Арионил-лой, патриций как раз собрался приобрести их, когда услышал за спиной нестройный хор жалобных голосов и стук по булыжной мостовой множества ручных тележек.

Он едва успел отскочить в сторону, чтобы уберечься от людского потока, хлынувшего по улице.

Тибр, как все и опасались, вышел из берегов, затопив даже вторые этажи домов, стоящих на берегу, и масса людей, оставшихся без жилья, высыпала на улицы и площади, таща нехитрый скарб, спасённый от потопа.

Многие уже потеряли от этой беды всё, что имели. Другие, которым пришлось срочно покинуть первые этажи инсул, по возращении найдут их разрушенными водой и ограбленными мародёрами.

— Сенатор Стаций! — ухватил его один из этих несчастных. — Вот уже десять лет, как я твой клиент. У меня жена и трое детей, ты ведь не можешь бросить меня в таком положении! Наверняка в твоём доме найдётся какая-нибудь пустая комнатка, где мы могли бы провести несколько дней, пока не спадёт вода.

Патриций, хотя был и не в восторге от мысли, что по его дому станут разгуливать чужие люди, не смог отказать в просьбе.

Хорошо, что годом ранее он благоразумно надстроил дом, где жили слуги, так что у него имелось несколько запасных комнат.

«Будет теперь на пять слуг больше, — подумал он, — велика ли разница».

Так, проявив великодушие и готовность помочь, он вошёл в свой красивый патрицианский дом в сопровождении семьи бедняков, пострадавших от наводнения. Однако тут же остановился в недоумении.

Атриум заполняли мешки, узлы, одеяла, скатерти и разного рода утварь. Вокруг имплювия[93] не осталось ни пяди свободного мозаичного пола. Всё было завалено вещами, между которыми бродила толпа растрёпанных женщин и плачущих детей.

Сенатор стоял за колонной, молча наблюдая эту ошеломляющую картину, пока не увидел Париса, который пытался пробраться к нему сквозь толчею.

— Ради всех богов! Что делают здесь все эти люди?

— Это всё твои клиенты, которые жили на берегу Тибра, хозяин. Они остались без дома и пришли к тебе за помощью, — объяснил растерянный управляющий.

— Боги Олимпа! Мы ведь не можем принять их всех! — в смятении застонал сенатор, заметив краем глаза, как опрокинулся его любимый столик из оникса, который задел какой-то верзила, а драгоценная коринфская дароносица с алтаря ларов опасно зашаталась под перекрёстным огнём детей, сделавших её мишенью для стрельбы орехами.