— Бритва… Почему раньше мне это не приходило в голову? — с волнением произнёс Аврелий. — Оружие, каким действовал убийца, это, скорее всего, именно бритва или ланцет: ножом невозможно сделать такой тонкий разрез!

— Давай посмотрим, кто пользуется бритвой, — предложил Кастор. — Марцелл носит бородку, но готов спорить, что сам подстригает её ножницами, ради экономии. Друзий ждёт совершеннолетия, чтобы надеть мужскую тогу, и для этого ему ещё нужно сбрить первый пушок над губой, чтобы отнести на алтарь богов. Каний, как настоящий философ, не бреется. У Пакония длинная белая борода, как у того сенатора, которого галлы Бренна приняли за статую[95]. Эти четверо, следовательно, вне подозрений. Теренций всегда так тщательно выбрит, что можно подумать, будто делает это дважды в день, но у него железное алиби. Значит, нужно искать где-то в другом месте. Остаётся старый Арсакий, у которого щёки гладкие, как яйцо.

— Как и у целого миллиона жителей этого города. Ты прекрасно знаешь, что римляне уже не одно столетие удаляют растительность с лица, за исключением философов и некоторых чудаков, — уточнил Аврелий, выразительно посмотрев на бородку своего секретаря, которая пока ещё была аккуратной. — Кроме того, никто не держит бритву дома, ведь бриться самому практически невозможно, поэтому все обращаются к брадобрею…

— Убийца, между прочим, может жить в одном доме с чьим-то личным брадобреем, — предположил Кастор, сделавшись вдруг очень серьёзным. — В городе почти две тысячи таких дому-сов, как наш, и в каждом живёт по сотне человек. Но не могут же все эти домусы быть связаны с убийцами. Только один из них можно принять во внимание — дом Юлия Кания.

— Нет, ещё один, — мрачно возразил Аврелий. — Наш.

Кастор задумчиво посмотрел на него:

— Хозяин, а если сумасшедший действительно среди нас?

Тут появился Парис, выглядевший особенно виноватым.

— Прости меня, патрон, во всей этой суматохе я совсем забыл сказать тебе, что приходил куратор из библиотеки Азиния Поллиона. Он хотел узнать, понравилась ли тебе книга, которую ты взял недавно.

— Странно, вот уже несколько месяцев как я ничего не брал там!

— На самом деле, хозяин, у меня сложилось впечатление, что этот человек просто искал предлог, чтобы увидеться с одной нашей рабыней. Он даже вначале спросил не тебя, а именно её — рабыню, которую, как он сказал, ты посылаешь за свитками.

— Это, разумеется, Делия! — вскипел Аврелий. — Выходит, ей мало было брать книги из шкафов, она ещё и заказывает их от моего имени в публичной библиотеке!

— Да, патрон, куратор удивился, что не видел её с самых февральских календ.

— Это тот самый день, когда пропал Модест! А библиотека открывается только после полудня! — воскликнул патриций. Вот, значит, где была Делия вдень преступления. Конечно, она молчала, чтобы прикрыть свой обман. Аврелий внезапно почувствовал облегчение. Раздражение из-за новой выходки рабыни как рукой сняло от радости, что он может наконец вычеркнуть её имя из числа подозреваемых.

— Позови Азеля! — приказал он Парису, с трудом сдерживая улыбку.

Вскоре появился, как всегда, щеголевато выглядящий брадобрей, который, явно нервничая, сразу обратился к Аврелию:

— Ты не мог бы отправить молодого Агатония служить куда-нибудь в другое место, патрон? Ганимед очень ревнует и без конца устраивает мне сцены.

Аврелий вздохнул. Не только его брадобрей, но и многие строгие римляне выбирали теперь в качестве любовников несносных, избалованных мальчиков, предпочитая их женщинам, которые, обретя значительную свободу, исполнились всевозможных претензий.

Строгие римляне, привыкшие утверждать свою мужественность в отношениях с целым роем послушных и доступных женщин, не всегда могли ужиться с матронами совершенно нового типа и находили более лёгким и приятным общение с каким-нибудь уступчивым восточным слугой.

— Я подумаю, смогу ли удовлетворить твою просьбу, — ответил патриций, — а пока вели Делии вымыть твои инструменты.

Теперь уже не сомневаясь в её невиновности, Аврелий решил, что пришла пора проверить наконец, действительно ли она стоик, или использовала это как прикрытие для того, чтобы водить за нос окружающих мужчин и в первую очередь своего столь мало ею уважаемого хозяина.

Рабыня склонилась над тазиком с бритвой в руке, вытирая её тряпкой.

Аврелий молча вошёл и закрыл дверь. Остановившись у неё за спиной, заметил, как она крепко сжала бритву, когда он привлёк её к себе, обняв сзади за талию. На секунду сенатор задумался, не слишком ли рискует: успеет он увернуться, когда, повернув девушку лицом к себе, подставит лезвию открытое горло?

Делия вся натянулась как струна, затем глубоко вздохнула и повернулась к нему. Привлекая её к себе, патриций услышал, как бешено стучит его сердце в тревожном ожидании удара.

Делия разжала руку и выронила бритву. Аврелий почувствовал, как мгновенно спало напряжение, облегчённо перевёл дух и, наклонившись, поднял её.

— Почему ты не воспользовалась ею? — спросил он.

— Твоя жизнь не принадлежит мне, как моя не принадлежит тебе, — ответила Делия.

Лоб её покрывали капельки пота.

— Однако ты хотела сделать это, — твёрдо сказал патриций.

— Да, — призналась она.

Аврелий опустил взгляд. Он понимал, что не страх убить, не боязнь наказания удержали её от намерения, но только глубокое убеждение, что это было бы несправедливо: располагать можно только тем, чем владеешь, — собственной жизнью, но не чужой.

Как же они похожи, он и эта женщина, в своём неутолимом желании освободиться от человеческих слабостей! Пути, которые они выбрали, чтобы идти к этой недостижимой цели, различны.

Она выбрала тяжкий путь стоиков, он — более лёгкий путь эпикурейцев, видевших в счастье единственный смысл существования…

Оба тем не менее оставались один на один со своим выбором и не имели никакого свода законов, к которому можно было бы обратиться, не знали никакого великодушного бога, который, спустившись с небес, объяснил бы им раз и навсегда, что в этом мире хорошо и что плохо.

— Прости меня, — сказал он, и эти слова фальшиво прозвучали в гордых устах патриция.

Делия заслуживала его уважения и имела право жить, как считала нужным. Он никогда больше не станет беспокоить её.

Аврелий повернулся и хотел было уйти.

— Постой! — воскликнула она. — Ты ведь игрок, не так ли? Только заядлый игрок мог решиться на такой поступок. Предлагаю сыграть.

— И что будет твоей ставкой? — спросил Аврелий, старательно изображая равнодушие, какого на самом деле вовсе не испытывал.

— Я — рабыня, и мне нечего поставить на кон, кроме как саму себя, — ответила служанка глухим голосом.

— Выбирай игру, — согласился патриций, скрывая волнение.

— Латрункули, разумеется, — сказала она, убирая с вспотевшего лба прядь волос. — Выиграю — даёшь мне свободу.

Для Аврелия эта партия оказалась самой долгой и трудной в его жизни. Делия действовала хитро, расчётливо, азартно. Она играла лучше него, и уже с первых ходов патриций понял, что не одолеет её.

Постепенно его невыгодное положение становилось всё очевиднее, и Аврелий почувствовал, как в нём растёт искушение прибегнуть к тому ходу, который показал ему Маг, новый чемпион Рима. «Это было бы нечестно и подло», — думал он, поглядывая на изящную линию сосредоточенно сжатых губ Делии, но ему так хотелось обладать ею, и это был единственный способ добиться своего.

Послав к чёрту все угрызения совести, он сделал решительный ход.

Во взгляде Делии мелькнула хитрая искорка, когда она медленно переставила свою шашку, глядя на противника с какой-то странной улыбкой.

Аврелий с трудом поверил своим глазам. Девушка с готовностью ответила на «удар змеёй», словно предвидела его с самого начала.

Партия теперь уже наверняка проиграна. Однако именно с этого момента игра Делии вдруг необъяснимым образом сделалась неуверенной, менее живой и решительной, как если бы его партнёрша истощила все свои ресурсы.

Тревожно нахмурившись, она с трудом пыталась сосредоточить внимание, сдерживая нервную дрожь: должно быть, мысль о долгожданной свободе так переполнила её разум, что ходы стали необдуманными и слабыми.

Охваченная паникой, Делия начала делать ошибку за ошибкой, пока не пришла к неизбежному поражению.

— Я проиграла. Судьба решила за меня, — сказала она, наконец смирившись.

Патриций почувствовал себя жалким червем. Делия боролась за то, чего желала больше всего на свете, а он опустился до того, что выиграл нечестным путём только для того, чтобы удовлетворить свой каприз.

— Не считается, я сжульничал! — признался он в порыве откровенности. Рабыня посмотрела на него с изумлением, — потом медленно поднялась и, не сказав ни слова, ушла.

Аврелий внезапно ощутил себя усталым и опустошённым: игра с Делией закончилась. Закончилась навсегда. Теперь нужно думать о поиске убийцы.

— Приведите сюда Теренция, — приказал он, с раздражением отодвигая доску.

В ожидании, пока хозяин решит его судьбу, триклинарий сидел под замком в своей комнате-, без всякой надежды на благополучный исход после такого вопиющего случая, как нападение с ножом на римского магистрата.

Он не впервые обратил оружие против человека. Но в Афинах им руководила гордость, и он хладнокровно шёл к своей цели. На холме Яникул, напротив, он думал только о Фульвии, которая готова была ради его любви отдаться шантажисту. Он поспешил туда, чтобы предотвратить это, и успел, но какой теперь в этом смысл? Впереди его ожидали пытки и, возможно, казнь, и у Фульвии не останется никого, кто защитил бы её.