— Юный Кай навестил в тот день Регилину, но быстро ушёл, потому что его ждал дядя, и для встречи с ним ему нужно было вернуться домой за каким-то пакетом, чтобы передать ему. Он надеялся сделать всё это быстро и к вечеру вернуться, так он сказал хозяйке. И тогда она решила сразу же пойти в термы, чтобы к его возвращению уже быть дома.

Аврелий задумчиво слушал её: а что, если нападение планировалось не на рабыню, а на хозяйку?

— И Кай вернулся?

— Да. Он ждал целых два часа, а когда увидел невесту в том состоянии… Он был потрясён, плакал не меньше, чем мы.

«Молодец Кай, поддержал девушку в трудную минуту!» — подумал Аврелий, положил кусок ткани в ларец и кивком отпустил служанку.

— Думаешь подать в отставку, Кастор? Ты всегда грозил, что уедешь в Киликию[101], если я женюсь…

— Ну, пока эта женщина ещё тебе не жена… — уклонился от ответа вольноотпущенник, поглаживая остроконечную бородку.

— Она станет ею через неделю.

— В таком случае я пока ещё к твоим услугам.

— Тогда найди мне человека, который мог носить вот это, — сказал Аврелий и показал ему кусок ткани, который дала Бальзамина.

— Тонкая, отличного качества ткань, — оценил секретарь, — господская вещь, которая плохо вяжется с подозрительным толстяком, которого тебе описала служанка. Ты уверен, что она говорит правду? Может, её подкупили, чтобы она помогла напасть на хозяйку?

— У меня нет выбора. Приходится верить.

— Патрон, невозможно перерыть гардеробы во всём Риме, — возразил александриец. — Скажи хотя бы, с чего начинать!

— С дома бывшего жениха Регилины, — приказал хозяин.

Она не спала, когда он вошёл в её комнату, лежала, как всегда, свернувшись калачиком, словно раненое животное.

— Так не годится, Регилина. Жена сенатора Стация не прячется, как воровка.

— Зачем я тебе, ты ведь даже не знаешь меня… Заступиться за меня должен был Кай!

— Пока жив его отец, он ничего не может сделать.

— Боюсь, он даже не пытался… Но сейчас я не собираюсь больше думать о нём. Я бесконечно благодарна тебе, сенатор.

— Публий, — поправил её патриций.

— Обещаю, что буду тебе хорошей женой, повинуясь во всём, — всхлипывая, поклялась девушка и села на кровати.

— Начни с того, что утри слёзы. Не хочешь ведь, чтобы я провёл брачную ночь с плачущей женщиной, не так ли?

— Публий, мы… Мы ещё не поженились! — с изумлением возразила она.

— А это важно? — спросил сенатор.

— Нет, не настолько… Но я… Тебе не понять, ты не представляешь, что со мной сделали…

— Не представляю, но могу помочь тебе забыть об этом, — сказал Аврелий, нежно прикасаясь к её щеке.

— Мне страшно… — еле слышно прошептала Регилина, закрывая лицо руками.

— Если не преодолеешь страх сейчас, то уже никогда не избавишься от него. Я сделаю только то, чего захочешь ты… — постарался успокоить Регилину сенатор и, обняв, бережно уложил на постель.

— Есть новости? — спросил на другой день Публий Аврелий своего верного секретаря.

— Да, патрон. Похоже, я нашёл толстяка.

— Кастор, ты неоценим! — воскликнул патриций, вскакивая со стула.

— Э нет, хозяин! Будь это так, мои услуги нельзя было бы оценить в сестерциях, а я надеюсь на добрых пятьдесят за эту работу! — поправил его секретарь.

— Считай, что они уже в твоей сумке! — пообещал Аврелий.

— Ты словно угадал, когда отправил меня в дом Эмилиев, патрон. Поскольку я появился там под ложной и при этом опасной личиной имперского сборщика налогов, то воспользовался этим, чтобы заглянуть всюду, куда только возможно, и перезнакомился со всеми слугами. Описание, которое тебе дала Бальзамина, полностью соответствует некоему Ларду, рабочему в домусе и телохранителю хозяина. Кроме того, тебе интересно будет узнать, что одна зеленщица с викус Стаблариус видела на дороге двух подозрительных типов как раз за несколько мгновений до того, как они напали на девушек. Один определённо очень толстый, а другой с орлиным носом.

— Эмилий Гемин, отец Кая, очень высокого роста, и нос у него как у пернатого хищника! — вспомнил Аврелий.

— К тому же, по словам его кондитера, он очень любит сладости с мятой, и, словно этого мало, в его доме среди вещей, которые отложены в стирку, благодаря лености одной бездельницы-рабыни… нашлась туника с оторванным краем!

— И неужели ткань точно такая, как на куске, что я дал тебе? — радостно воскликнул Аврелий. — О Зевс, великий и всемогущий, это слишком прекрасно, чтобы быть правдой!

Кастор широко улыбнулся.

— Кай Эмилий был у дяди, когда напали на женщин, — продолжал сенатор, — а известно ли, где в это время находился его отец?

— Нет, патрон. Он утверждает, что в тот день прогуливался по городу, но его никто не видел… И надо же, какое совпадение, в сопровождении именно своего толстяка-телохранителя!

— Теперь я понимаю, что случилось. Эта свинья, Эмилий Гемин, изнасиловал будущую невестку, чтобы иметь законное основание расторгнуть договор об обручении, который его больше не устраивал. Какая низкая подлость!

— Не больше, чем низость, которую допустили в отношении дочери Сеяна, изнасилованной перед исполнением смертного приговора, потому что римский закон запрещает казнить девственницу, — вспомнил секретарь. — Так или иначе, Эмилий Гемин — действительно грязная личность. Он уверен, что никто не станет искать преступника в хорошем обществе, и даже не потрудился скрыть улики.

— Улик всё равно в суде будет недостаточно: одно дело знать, кто преступник, и другое дело добиться его осуждения, — сказал Аврелий.

— Неужели это ничтожество сможет выкрутиться? — возмутился Кастор.

— Подожди. Он ведь рассчитывал на то, что её разорившийся отец настолько в плену своих предрассудков, что не решится открыто заявить о насилии над его дочерью. А теперь, напротив, ему придётся иметь дело со мной, и я призову его к ответу за изнасилование жены сенатора!

— Да, к тому же богатого и могущественного. Да ещё и настолько упрямого, что он готов задействовать всё своё влияние и финансовые ресурсы, чтобы погубить его, — закончил вольноотпущенник. — Но какими доказательствами мы располагаем? Слов Бальзамины будет недостаточно, и слов зеленщицы тоже.

— Я хорошо понимаю это, и всё же… Скажи-ка мне, Кастор, что бы ты сделал, как завзятый рыбак, если бы нашёл ручей, полный форели, как раз в тот день, когда оставил дома удочку? — спросил патриций.

— Ну, постарался бы изготовить её подручными средствами, — ответил секретарь.

— Совершенно верно, и такое средство у нас есть. Это Регилина. Надо всего лишь убедить её, что, стремясь к достижению доброй цели, иногда бывает необходимо сказать немного неправды…

— Отлично, хозяин! С удовольствием отмечаю, что ты умнеешь и делаешь большие успехи в обуздании своей врождённой римской честности! Не хотел бы я оказаться в шкуре Эмилия Гемина в ближайшие месяцы… — продолжал Кастор с хитринкой в глазах. — Однако меня мучает один любопытный вопрос: ты-то что выигрываешь во всей этой истории?

Патриций хотел было ответить, как вдруг рядом внезапно материализовалась Помпония и обрушила на них всю свою щедрую горячность.

— Я узнала сейчас, что ты спас эту бедняжку, взяв её в жёны! Ты великий человек, Аврелий! — с волнением воскликнула матрона и наградила патриция крепким поцелуем, оставив на его щеке от печаток красной помады.

Сенатор с улыбкой выразительно посмотрел на Кастора, словно отвечая на его вопрос.

— Патрон, ты совсем сошёл с ума! — вздохнул секретарь, смутившись.

Стоя перед столом Эмилия Гемина, сенатор развернул последний свиток.

— Итак, здесь всё: обвинение в изнасиловании; требование отправить в вечное изгнание и конфисковать имущество; отчёт охраны, взявшей на осмотр твою одежду; а также идентичный кусок ткани, вырванный из неё Бальзаминой; донесение зеленщицы, которая видела тебя в переулке и которая вчера пряталась среди твоих клиентов, чтобы опознать тебя. И, наконец, свидетельство десятерых прохожих, римских граждан в трёх поколениях, которые видели тебя на викус Стаблариус в то время, когда было совершено преступление.

— Сколько ты им заплатил, благородный сенатор? — с сарказмом поинтересовался Эмилий Гемин.

— Ох, немало, но я могу себе это позволить, — не стал вдаваться в подробности Публий Аврелий Стаций. — Мои люди обшарили весь город в поисках свидетелей. Думаю, они ещё найдут их среди безработных. Хочу воспроизвести твои передвижения в городе мгновение за мгновением, Эмилий Гемин, с тем чтобы окончательно пригвоздить тебя, когда окажешься перед судьями!

— Тетрик никогда не согласится на процесс, который опозорит его!

— Тетрик — нет, а я соглашусь, — ответил сенатор.

— Но согласно закону отцу принадлежит вся власть над Регилиной. Только он может призвать меня в суд!

— При бракосочетании «кум ману»[102] все права переходят мужу, — с ангельской улыбкой уточнил Аврелий.

— Но Регилина не замужем!

— Будет замужем через несколько дней. Я женюсь на ней, а мне не страшен никакой скандал.

— Весь Рим будет смеяться над тобой, узнав, что кто-то обладал твоей женой до тебя. Ты не можешь позволить себе такого, сенатор, — усмехнулся Гемин.

— Риму будет известно только одно — что меня нельзя обижать безнаказанно! И никто не захочет смеяться надо мной, когда увидит, как навесят императорские печати на дверь твоего дома, как выставят на аукцион твою мебель и за ошейник потащат на невольничий рынок твоих рабов. Что касается твоего сына… после суда ему немного останется растрачивать, но он, говорят, силён в арифметике, так что я мог бы взять его служащим в одну из моих лавок…