— Друзий, открой, мы знаем, что ты здесь! — в один голос закричали все трое, тщетно пытаясь взломать дверь.

— В обход, быстро! — скомандовал Аврелий, бросившись во двор.

Бритва… обувь Сеттимия… шашки Арсакия… урок греческого языка… гроза… курчавые волосы… Всё же было так очевидно! Как он мог быть таким глупым?

В один миг Аврелий оказался у стены, окружавшей дом, и, встав на плечи Кастора, одним махом преодолел её, а Марцелл в то же время пытался повторить его манёвр, толкая в спину несчастного левантийца.

Аврелий спрыгнул во двор и осмотрелся. Дом, темневший в поздних зимних сумерках, выглядел пустым.

«То самое вечернее время, — с волнением подумал он, когда действовал убийца. Он всегда имел при себе оружие, мог взять шашки от латрункули и должен был знать о слепоте Пакония, чтобы осмелиться нанести удар в его присутствии».

Патриций прошёл дальше во двор, куда выходили давно пустующие комнаты слуг, и осмотрел их все одну за другой.

В мрачных конурах валялись остовы старых сломанных кроватей, покрытые плесенью рваные тюфяки с торчащей из них соломой.

И тут он почти случайно заметил среди свёрнутых одеял на старом соломенном матрасе какое-то светлое пятно и, присмотревшись, понял, что это чья-то нога.

«Опоздали», — решил Аврелий, чувствуя, как мурашки пробегают по коже, но решительно стянул одеяло, обнажив бесчувственное тело.

Но еще мгновением раньше тончайший слух патриция уловил шорох одежды и лёгкое дуновение дыхания — тихое, едва заметное, но все равно достаточное для того, чтобы он успел вовремя среагировать и отпрянуть.

Бритва рассекла воздух возле самого его горла, задев мочку. В тот же момент Вераний, появившись в дверях, вскричал, бросаясь вперед:

— Не делай этого, Марцеллина!

Она, однако, в ярости от того, что не смогла ударить Аврелия, бросилась к юноше, лежавшему без чувств.

Стремясь остановить сестру, Вераний кинулся к ней, и лезвие, движимое сокрушительной силой безумия, со всего размаху вонзилось в него.

— Марцелл! — в ужасе закричала женщина и, вытаращив глаза и отшвырнув бритву, смотрела, как из глубокой раны в груди брата хлещет кровь, заливая всё тело.

— Это я виноват! — произнёс он, подняв окровавленные руки и желая заключить её в объятия. — Я слишком любил тебя, больше, чем дозволено: с того вечера на исходе дня, когда ты, ещё подросток, бросилась в мои объятия, испугавшись грозы, и я забыл, что ты моя сестра… Но теперь всё будет иначе… Когда меня не будет, ты сможешь избавиться от этого наваждения…

— Я хотела убить тебя за то, что ты сделал со мной! — выкрикнула она. — Я ненавидела тебя и всё равно не могла не любить! Ты был для меня всем — отцом, братом, супругом! И тогда вместо тебя я убивала их!

— Я закрывал глаза, прячась от правды, Марцеллина. Уже на невольничьем рынке, глядя на тело переписчика, я стал сомневаться… Я заметил, как ты внезапно пропала, возбуждённая, а потом вскоре появилась с затуманенным, отсутствующим взглядом. Я вспомнил, в каком состоянии ты была в тот вечер на вилле Сатурния после того, как расправилась с Глауком. Я старался гнать дурные мысли, но в то же время пытался запутать сенатора, чтобы он не заподозрил тебя, и, затерявшись среди его клиентов, передал ему записку, в которой обвинял Теренция. Но этого оказалось недостаточно, чтобы он прекратил расследование. И только после убийства флейтиста я убедился в твоей виновности. Я знал, что юноша потерял много крови, и в тот вечер, когда он погиб, я нашёл твой выстиранный плащ, вывешенный на просушку. Только тогда я понял, во что превратил тебя, и ужаснулся… А ведь когда-то тешил себя иллюзией, будто ты счастлива, что нам двоим больше никто не нужен… Теперь мне хотелось защитить тебя ещё больше, чем прежде. Я освободился бы под каким-нибудь предлогом от договора с Друзием, увёз бы далеко и начал лечить без твоего-ведома. И мы оставались бы вместе, как в старые добрые времена, когда я носил тебя на плечах… Но сначала мне нужно было спасти тебя от обвинения в убийстве. Когда ты рассказала, что встретила в термах сенатора, я заподозрил, что он уже напал на твой след. И решил тогда, что если совершу точно такое же убийство, а ты будешь в это время среди людей, которые подтвердят твоё алиби, тогда больше никто не заподозрит тебя. И я послал приглашение Тимону на свидание как раз в тот день, когда ты отправилась в дом Аврелия. Я видел, как ты посматривала на этого раба, и понимал, что он может стать следующим. Когда же вместо него я увидел сенатора, то понял, что это ловушка, но мне всё равно надо было действовать, и я решил убить великана-телохранителя, чтобы это послужило убедительным доказательством твоей невиновности. Я ударил его сзади, но у меня не хватило смелости перерезать ему горло. Я совершенно не способен на такое, ты же знаешь. Поэтому я только порезал его капюшон, чтобы оставить какой-то след о себе.

— Не умирай, Марцелл, что я буду делать без тебя? — заплакала девушка.

— Сенатор… — с трудом произнёс её брат. Теперь кровь текла из раны слабее. — Возьми ключ от ларца. Там документ, скреплённый моей печатью. Это признание, в котором я заявляю, что убил всех этих людей. Марцеллина не должна расплачиваться за мои ошибки. Отвезёшь сестру в деревню к нашей матери, у которой я отнял её много лет назад, чтобы она была только моей. Когда меня не станет, она превратится в нормальную женщину. Обещай, что сделаешь это, прошу тебя…

Патриций колебался. Он поклялся наказать убийцу, совершившего эти чудовищные преступления. Но кто же это в действительности?

— Аврелий… — еле слышно прохрипел Марцелл и умолк.

Патриций отвернулся, чтобы не мешать последнему объятию брата и сестры.

Ещё мгновение, и Вераний испустил дух, уставившись невидящими глазами на распростёртую на его бездыханном теле Марцеллину.

— Друзий мёртв? — деловито поинтересовался подоспевший Кастор.

— Нет. Он без сознания. Марцеллина оглушила его и собиралась перерезать горло, но тут как раз появился я. И в ту же минуту она ударила бритвой Верания. Но ведь в каком-то смысле убийцей действительно был он. Кровосмесительный акт в таком раннем возрасте, когда она была ещё ребёнком, оставил в её душе неизгладимый след. Её привлекали мужчины, походившие на брата, однако не нынешнего, а прежнего. Помнишь, мы пытались представить, каким был Вераний десять лет назад? Стройный, светловолосый, кудрявый, с мягкими, спокойными манерами. Таких мужчин, похожих на него, она и завлекала к себе в постель. Убийства совершались в сумерках, во время грозы, как и тогда, когда она впервые испытала насилие. Именно гроза становилась спусковым крючком её безумия, когда, убивая своих любовников, девушка мстила единственному человеку, которого слишком любила, чтобы убить.

— Точно так же, позанимавшись сейчас любовью с Друзием, она собиралась расправиться и с ним, — заметил глубоко взволнованный Кастор. — Выходит, ты ужасно рисковал тогда у неё дома. Если бы не вернулся Вераний… А сейчас, когда спешил сюда, ты уже знал, что это она убийца? Как ты догадался?

— Когда понял, что Вераний левша, я подумал о бритве. Марцеллина всегда была хорошо выбрита, но делала это не в термах. Гораздо проще брить себе ноги, чем бороду, и девушка делала это сама, дома, как сама и окрашивала волосы. И потом я вспомнил, что в тот день, когда на невольничьем рынке проходил аукцион, Арсакию пришлось чинить её плащ. У них в доме имелось всего три плаща. Поэтому, чтобы отправиться на рынок, ей пришлось взять плащ слуги, в котором он прятал латрункули. Даже аукционист отметил, какой тот был ветхий и грязный. Глаук сидел в цепях, и Марцеллине хватило мгновения, чтобы зарезать его. Он сам, кстати, сказал ей, что Паконий слеп. А шашка, должно быть, выпала из плаща Арсакия.

— Но почему надо было убивать его именно тогда и среди стольких людей?

— Глаук должен был умереть. Марцеллина хотела убить его ещё на вилле Сатурния, но тогда помешала Туция, у неё случился нервный срыв, и брат пытался успокоить её.

— Не понимаю, — нахмурился вольноотпущенник.

— Начала она с Никомеда. До этого момента брат и сестра жили спокойно, полагая, что их запретная любовь никому не причиняет вреда, а значит, незачем и волноваться. Марцелл даже пытался найти ей оправдание, выискивая в исторической и художественной литературе прецеденты таких союзов. Возможно, она подружилась с рабом именно потому, что он был мужеложцем, или потому, что стала искать других отношений, которые заменили бы невыносимую более связь с братом. Друзий со своим бесстрастным эгоизмом не мог, конечно, заполнить такую огромную эмоциональную брешь. Некоторое время всё шло хорошо, пока однажды вечером, в грозу, мозг больной женщины не охватило безумие. Она убила Никомеда сразу, как только они разомкнули объятия и, если бы не помешала Туция, то же самое сделала бы и с Глауком. Марцеллина не могла смириться с тем, что он жив. Но Глаука продавали, и, оказавшись где-то в чужом доме, он стал бы для неё недоступен. Здесь, на невольничьем рынке, была последняя возможность убить его.

— Выходит, она и Модеста подцепила случайно, только для того, чтобы убить? — содрогнулся вольноотпущенник.

— Не думаю, — возразил Аврелий. — Она вполне способна испытывать нормальные человеческие чувства, и мужчины привлекали её, но когда оказывалась в ситуации, вызывавшей в памяти драматический опыт, сам акт любви в её сознании соединялся со смертью. Марцеллина чувствовала мучительную потребность убивать мужчин, с которыми у неё была близость. Думаю, это было настолько сильнее неё, что она не могла себя контролировать. И при этом никогда не придумывала никаких уловок, чтобы избежать разоблачения, пустить по ложному следу, кроме разве того случая, когда забрала свои волосы из мешочка Никомеда. Именно это и сбило меня с толку. Я искал человека ловкого и осмотрительного, умевшего прятать следы своих преступлений. Но в этом смысле она была сама простота и наивность.