— И что же мы будем делать теперь? — спросил вольноотпущенник. — Она же не отвечала за свои действия…

— Я поклялся, что накажу убийцу Модеста.

— Verba volant[99], хозяин. А признание настоящего виновника лежит в ларце Верания, — заметил Кастор.

— Бешеная собака нисколько не виновата в том, что смертельно кусает, и её всё равно убивают, — возразил патриций. — Марцелл Вераний говорил, что его сестра может исцелиться, но можно ли верить этому?

— Не знаю, — мрачно ответил слуга.

И тут вдруг Марцеллина запела — затянула печальную и монотонную колыбельную, возможно, ту самую, какую в детстве, укладывая её спать, напевал Вераний.

Убийца нисколько не выглядела виноватой и словно не понимала, что эти двое мужчин решают сейчас её судьбу.

Теперь, когда был мёртв брат, ставший причиной её безумия, в глазах, смотревших на труп, что лежал у её ног, угас последний луч разума.

Патриций и его слуга переглянулись. Им всё стало понятно.

— Отвезёшь девушку к матери, поручаю это тебе, — с невозмутимым видом произнёс Аврелий.

И в это самое мгновение, приходя в себя, что-то пробормотал Друзий.

— Что случилось? — спросил он, открыв затуманенные глаза.

— Ты утратил приданое и обрёл жизнь, — с презрением произнёс Аврелий и отвернулся от него.

XXXVIII ЗА ПЯТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ ИД

XXXVIII

ЗА ПЯТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ ИД

Друзий, уже без детской буллы на шее, в белой мужской тоге, надетой накануне, сидел напротив Аврелия.

Теперь они встретились в другой ипостаси — не как подросток и мужчина, а как двое взрослых, свободных римских граждан. В Риме независимость обреталась только со смертью самого старшего члена семьи, поэтому случалось, что человек и в пятьдесят лет должен был во всём подчиняться воле всемогущего отца семейства. И наоборот: оказавшись сиротой, юноша сразу же после совершеннолетия мог распоряжаться своей жизнью и своим состоянием.

— Я хотел бы купить Туцию, — сказал юноша, явно стараясь подражать неторопливой, слегка небрежной манере Аврелия.

— Можно договориться об условиях, — ответил сенатор в том же тоне, с любопытством наблюдая за Друзием Сатурнием, изо всех сил старавшимся походить на взрослого, опытного мужчину.

Сам Аврелий надел мужскую тогу, когда ему исполнилось только шестнадцать лет. Он помнил церемонию в Капитолийском храме, куда пришёл возложить на алтарь первый сбритый пушок. Его мать, уехавшая в путешествие со своим пятым мужем, отсутствовала, но прислала письмо с поздравлениями.

Тогда, выйдя из храма в белой тоге, молодой патриций прошёл между двумя рядами приветствовавших его слуг: теперь он был отцом семейства, и все эти люди зависели от него, от его решений, его желаний. Каждое из них становилось приказом, каждый каприз должен был немедленно исполняться. И ошибки теперь будут только его, и никто не снимет ответственности за них.

Для юноши, который сидел перед ним, тоже всё будет именно так, хотя управлять ему придётся не бескрайними латифундиями, а всего лишь небольшой книжной лавкой.

Хозяин своих поступков, он мог теперь предпринять всё что угодно, но первое, что решил сделать, это выкупить рабыню, благодаря которой стал мужчиной: Друзий спешил взрослеть.

— Какие у тебя планы? — спросил патриций.

— Поишу жену, — ответил юноша, даже не вспомнив о Марцеллине.

Он никогда не любил её, заключил Аврелий. А ведь возможно, что, если бы кто-то понял и полюбил Марцеллину, помог бы ей, то, скорее всего, она не сошла бы с ума…

— Наверное, вокруг немало красивых девушек, которых ты уже приметил, — сказал сенатор. — Рядом с твоей мастерской переписчиков живёт одна очень милая особа, которая обещает стать прекрасной женой. К тому же она явно неравнодушна к тебе.

— А, Домиция… — недовольно произнёс Друзий, как бы досадуя, что приходится задерживаться на чём-то, совершенно ему не интересном. — Сенатор, скажу откровенно. Мне нужна не красивая жена, а богатая. Есть тут одна вдова, в нашем квартале, — холодно уточнил он, — которая унаследовала кое-что от своего первого мужа…

Да, мальчик быстро взрослеет, даже слишком быстро, и Туция рядом не повредит ему. Более того — она-то как раз лучше всего сможет оценить его хитрость и цинизм.

А прелестная Домиция найдёт себе жениха получше этого юного карьериста. Он позаботится о ней и в тот день, когда Друзий женится на вдове, даст девушке богатое приданое.

— Завтра пришлю тебе твою рабыню, — пообещал Аврелий, прощаясь.

Как только Друзий ушёл, он вызвал Туцию.

— Ты просила продать тебя, когда вся эта история закончится. Время пришло, — объявил он ей.

— Я была очень сердита, патрон. И говорила несерьёзно. Мне хорошо здесь, — заволновалась служанка.

— Это Друзий Сатурний хочет купить тебя, — уточнил сенатор.

Туция засветилась от радости. Выходит, ещё не всё потеряно!

— Завтра же покинешь мой дом и отправишься к своему новому хозяину. Постарайся, если сможешь, не устраивать дурных шуток с совой или с тем зелёным порошком, с которым управляешься так легко. Вале! — попрощался патриций, и она, счастливая, низко кланяясь, попятилась к двери.

Манипулировать Друзием будет просто, уже можно представить себе, что хорошего и что плохого случится в этом новом доме.

Уже на пороге Туция остановилась и прошептала:

— Хозяин…

— Что? — рассеянно спросил он.

— Мне жаль, что всё так получилось, — хитро подмигнула она, и только сейчас её улыбка впервые показалась Аврелию искренней.

«Удачи тебе, юный Друзий, она понадобится тебе», — подумал сенатор, когда служанка убежала.

НАКАНУНЕ МАРТОВСКИХ ИД

НАКАНУНЕ МАРТОВСКИХ ИД

— Должен сообщить тебе плохую новость, хозяин, — сказал Кастор, вернувшись через два дня. — Произошёл несчастный случай. В горах скопилось много снега, мы продвигались с большим трудом. В самом опасном месте повозка перевернулась и упала под откос…

Аврелий едва заметно сжал губы и даже не моргнул.

— И Марцеллина мертва, — помолчав, заключил он.

— Да, патрон. Трагическая смерть брата окончательно лишила её рассудка. В дороге она набросилась на Тимона с куском ржавого железа. Мы едва успели остановить её.

— Кто был возницей?

— Полидор, патрон. А Тимон сидел рядом с ним на козлах.

— Лучшие друзья несчастного Модеста… А где находился ты, Кастор?

— Следовал за ними верхом.

— Проверил потом ступицы колёс?

— Нет, хозяин, а зачем?

Аврелий мрачно кивнул.

— Это больше никому не нужно, — сказал он и швырнул в угол признание Марцелла. Потом опёрся локтями о стол и закрыл лицо руками.

— Всё закончилось, патрон, — подошёл к нему Кастор, — и не так уж плохо, по правде говоря. Сегодня приехали Нерий и Кармиана, твои новые клиенты, хотят показать своего мальчика Афродизии.

— В Риме, однако, ещё сколько угодно разных лупиев исарпедониев.

— Но ты ведь не можешь изменить мир, хозяин, и даже если бы мог, то вряд ли взялся бы за такое дело, потому что это означало бы потерять всё, что любишь — свой дом, своих слуг, своих женщин, всё, чем гордишься.

— Это верно, — согласился Аврелий. — Я высмеиваю хвалёные добродетели моих сограждан, но всё равно остаюсь римлянином и во зле, и в добре.

— А римляне — хозяева мира, — добавил грек, улыбаясь.

— Теперь я, по крайней мере, знаю, что испытываешь, когда находишься по другую сторону…

— Нет, патрон, не знаешь! Ты ведь играл роль. Раб Публий прекрасно понимал, что в любую минуту может прекратить этот спектакль и вновь стать могущественным сенатором Стацием. Для всех остальных это совсем не так: никто из них не может изменить свою судьбу простым волевым решением, — уточнил Кастор. — Но скажу тебе в утешение, что ты самый порядочный римлянин из всех, кого я когда-либо знал… И вот, держи мой ауреус, который я проиграл.

— Но ведь это я проиграл! Я же провёл там всего несколько дней!

— Нет, хозяин. Ты выиграл. Неужели ты в самом деле думаешь, будто в противном случае я согласился бы расстаться с ауреусом? — широко улыбнулся секретарь. — Да, кстати… С тебя причитаются пятьдесят сестерциев на возмещение дорожных расходов. И ещё пятьдесят как награда за риск в горах, — закончил он, ловко пряча монеты.

— Патрон… — в эту минуту в комнату вошёл Парис. — Слуги просят у тебя разрешения отправиться в храм Фемиды, богини справедливости, чтобы исполнить обет, который мы дали.

— Я с вами. Нам всем очень нужно стать более справедливыми, — добавил Аврелий.

— Что касается денег, которые мы собрали и которые ты не хочешь принимать… Богиня может разгневаться, если оставить их себе.

— Парис, но ведь это все ваши сбережения! — возразил Аврелий.

— Ах, патрон, патрон! Когда же ты научишься, наконец, считать? При том жалованье, какое ты нам платишь, эта сумма ведь сущая мелочь, — благодушно заговорил управляющий. — Мы решили, что с ней делать. Рабы сенатора Стация живут в довольстве, в то время как столько людей страдает от голода и холода. Мы отправим эти деньги на благое дело: подарим их маленькому Публию из Субуры.

Ошеломлённый, Аврелий согласился. Но что за странная ситуация, когда рабы оказывают благодеяние свободным римским гражданам?

— Я узнал, что ты собираешься освободить Делию, хозяин, — добавил Парис. — Мудрое решение, потому что эта женщина не может жить у нас, она слишком не похожа на других.

— Освободить Делию? И не подумаю! — удивившись, ответил Аврелий.

— Мне передали документ об освобождении с твоей печатью… — возразил Парис, не зная, что и думать.