– Возьми. – Леди Л. никогда не забудет, как проникновенно звучал его голос. – Возьми, это принадлежит тебе по праву.
Отягощенные золотом и драгоценными камнями руки старухи повисли как плети. На несколько мгновений она задержала на Армане пустой взгляд. И уронила голову.
Что-то в ее позе насторожило Аннетту. Она тоже нагнулась. Глаза старухи были открыты, но мертвы, несчастная испустила дух от наплыва чувств. Аннетта закричала и убежала, захлебываясь рыданиями.
На следующий день миланские газеты трубили о “величайшей тайне века”: ночью в городе нашли труп старой побирушки с бесценным колье на шее, бриллиантами по двенадцать карат в ушах, золотым скарабеем, приколотым на лохмотья, и золотыми браслетами с изумрудами на окоченевших запястьях.
Адвокатам Глендейла понадобилось два года, чтобы вернуть драгоценности, которые якобы украли у их клиента из шкатулки в гостинице. Выдвигались различные версии, но имя Аннетты ни разу не всплыло ни в прессе, ни в судебном разбирательстве. Это происшествие послужило итальянскому писателю Ардитти поводом для написания одного из самых известных его романов.
Аннетта до утра проплакала в своей спальне. У нее начался жар, и она слегла. Впервые за все время знакомства с Арманом она испугалась его. Она чувствовала себя презренной, униженной, отвергнутой; все, что оставалось в ней непокорного, яростного, страстного, вся ее оскорбленная женская гордость толкали ее сделать тот самый шаг, что отделяет любовь от ненависти; ирония уже не помогала, все потеряло смысл: поддельный смех, напускная небрежность – ничего не спасало; ее захватила буря эмоций, детское желание отомстить и победить смешивалось с безысходной тоской и болью, какую не унять слезами. Немного оправившись, она села на поезд и поехала на озеро Комо искать прибежище и утешение у единственного человека, который полностью понимал и принимал ее.
– Дики, я больше так не могу! Не могу. Я больше не могу и… не хочу!
Глендейл ласково прижал голову рыдающей Аннетты к своему плечу. Огромным усилием воли он сдержал ликование и сохранил бесстрастное выражение на лице с восточным оттенком и в узких, малоподвижных глазах. Но обрадовался так, будто ему удалось похитить “Джоконду” из Лувра.
– Пожалуйста, Дики, помогите. Он меня уничтожит, а я… я так его люблю!
– Успокойтесь. Вы оба – страстные натуры и не способны придерживаться умеренной зоны, а только так у людей есть хоть какой-то шанс продлить свое счастье. У него буйство духовное, он одержим идеями, у вас – сердечное, вы одержимы чувствами. И это очень плохо! Безумные страсти, как и безумные идеи, всегда превращают мир в дикие джунгли. Вспомните строки Уильяма Блейка:
– Но что же делать, Дики, что мне делать?
– Да это же очень просто, дитя мое! Перестаньте видеться с ним. А для начала, чтобы вы не так мучились, мы можем уехать на полгода в Турцию. Весна на Босфоре целительна.
– Нет, это не поможет. Турция недостаточно далеко. Я все равно примчусь к нему и брошусь в его объятия. Я жить без него не могу. Боже мой, Дики, что со мной будет?!
Глендейл сделал вид, что задумался, и, помедлив, сказал:
– Что ж, я вижу только одно средство. Раз вы пылаете к нему такой безудержной страстью, то и выбора нет. Нужно сделать так, чтобы у вас не было физической возможности видеть его. Поначалу это может быть очень болезненно, но через год или два жизнь возьмет свое, и, я уверен, мы преодолеем эту напасть.
– Да говорю же, даже Китай недостаточно далеко, уж я себя знаю.
– Это не совсем то, что я имею в виду, – вкрадчиво сказал Глендейл. – Мне кажется, единственное, что сможет отгородить вас, – это толстые стены и бдительный надзор, чтобы Арман никак не мог до вас добраться.
– Что вы хотите сказать? Не могу же я всю жизнь провести в заточении.
– Нет-нет, дитя мое. Не вы, а он. И это очень легко устроить. Мы запросто можем запереть Армана в какой-нибудь надежной тюрьме, у итальянцев есть такие, они унаследовали их от австрийцев и добросовестно содержат.
Аннетта с ужасом посмотрела на него:
– Да вы чудовище! Нет, я категорически запрещаю! Только попробуйте выдать его полиции – и никогда больше не увидите меня! И вообще я покончу с собой.
Дики взял ее руку:
– Вот что, Аннетта, послушайте и поразмыслите хорошенько. Мое здоровье не в лучшем состоянии. Врачи говорят, что я старею. Детей у меня нет. И как подумаю о своих любимых парках, картинах… Мы с вами оба способны привязываться к предметам, как к друзьям, любить их, заботиться об этих таинственных существах, которые считаются неодушевленными. На самом деле предметы становятся неодушевленными, когда их забывают, а чтобы они жили, надо на них смотреть, по-дружески к ним относиться. Когда я умру, рухнет весь мой мирок, распадется, раздробится на части. Эта мысль угнетает меня. Я бы хотел оставить вас хранительницей моего волшебного царства. Выходите за меня замуж.
Аннетта не верила своим ушам.
– Дики! Вы даже не знаете, кто я такая.
– Все я знаю. Я уже целый год изучаю ваше прошлое и не думаю, что осталось что-то неизвестное мне. Скажу вам больше: от вашего прошлого не осталось и следа. Кое-что стоило мне большого труда, но если кто-нибудь пожелает найти в мэрии запись о рождении Аннетты Буден, он только зря потеряет время. И мне вообще в высшей степени наплевать на всякую чушь, вроде происхождения, родословной и титулов. Я все это презираю. Моя жена была цыганкой и, когда я встретил ее, плясала на улицах, но она, бесспорно, была высокого происхождения и благородной крови, какие даются самой природой. Для человека важны только его личные достоинства, а ваши неоспоримы. Вы станете для меня превосходной спутницей и идеальной наследницей всего, чем я владею. Иначе ценность моих картин сведется к деньгам, дома опустеют и утратят свою красоту, парки ждет забвение и запустение. Нельзя обрекать на такое любимые вещи, они нуждаются в нас.
Аннетта была изумлена, ошарашена, глубоко тронута такой честью, но покачала головой:
– Мне так хотелось бы ответить вам согласием, Дики. Но это невозможно, это было бы нечестно по отношению к вам. Я не могу жить без Армана. Вы сами знаете, что это значит.
Он поцеловал ее в лоб и печально сказал:
– Да, моя милая, да. Я знаю, что это значит. Что ж… Поедемте тогда в Равенну.
Однако он заронил в нее мысль о возможности избавления, и она, в полном смятении и отчаянии, всю ночь не сомкнула глаз, курила сигарету за сигаретой и мечтала о свободе, понимая, что освободиться не может. А ведь Арман так хорошо внушил ей, что нет ничего дороже свободы и ради нее надо без колебаний пожертвовать всем, но, видимо, уроки не пошли ей впрок. Надо бы, уныло думала она, выковать себе душу террориста, перейти, как говорит Арман, к прямому действию, последовать наконец полученным наставлениям и бросить бомбу, чтобы освободиться от тирана.
По возвращении из Равенны она с обновленным вниманием слушала Армана и впервые попыталась как следует усвоить его железную логику, проникнуться силой убеждения, исходящей от его страстного, вдохновенного, магнетического голоса, когда он обличал рабство во всех его формах, порицал закабаленные умы и души. Теперь-то леди Л. хорошо видела противоречие между тем, чему учил ее Арман, и его собственным поведением, между абсолютной свободой, которую он отстаивал, и его рабским подчинением некой идее. Между самой идеей абсолютной свободы и абсолютной покорностью ей. Между свободой человеческой личности, которую он требовал, и его подчинением догме. Сегодня она понимала: кто хочет быть свободным, должен оставаться свободным и в отношении своих мыслей, не позволять безоговорочно увлекать себя собственной логике и даже истине, нужно оставлять рядом с любой идеей неприкосновенное свободное пространство. Может быть, даже подниматься над своими идеями и убеждениями, чтобы остаться свободным человеком. Несгибаемая логика может превратиться в тюрьму, ибо человеческая жизнь состоит из противоречий, компромиссов, временных уступок, а великие принципы могут как озарить, так и испепелить весь мир. Любимый принцип Армана “надо идти до конца” на самом деле вел в никуда, его мечта о совершенной социальной справедливости требовала такой чистоты, какая может быть только в вакууме. Но в то время Аннетте было всего двадцать лет, ей не хватало образования и было невдомек, какой разрушительной силой обладает логика экстремизма, не важно, истинная или ложная; она еще не жила в мире торжествующих идеологий и знала лишь одно: Армана снедает всепоглощающая страсть, а ей достаются объедки. Она заметила, что он говорит о человечестве как о женщине, и возненавидела эту тайную, безликую, мистическую, деспотичную соперницу, которую не могут удовлетворить влюбленные в нее мужчины и чье самое большое удовольствие – посылать их на гибель. Постоянно слышать, как Арман говорит о другой, читать в его глазах грезы, влечение, мечты, в которых для нее нет места, – это ли не пытка! Он мучился, сходил с ума не из-за нее, строил дерзкие планы без нее, он жил, страдал, рисковал головой не ради нее. Это прекрасное мужское тело, земное, созданное из горячей плоти, крепкое, гибкое, с мускулистыми ногами и сильными руками, умеющими обнимать и держать, принадлежало другой, жестокой, равнодушной и ненасытной, злой далекой принцессе; ей он верно служил, о ее счастье, удовольствии и нуждах пекся, и ничто другое его не заботило. Аннетта мысленно называла соперницу “Та”, “Она” и “Другая” и видела в Человечестве жадную своенравную женщину, которая отнимает у нее любовника. Да, это принцесса, важная особа, безжалостная, бездушная, сумасбродная и любящая кровавые игры. Все остальное – идеи, цели, политические теории – было слишком сложно, абстрактно и довольно противно, так что если в угоду “ей” надо было бросать бомбы и убивать, то только из-за “ее” порочности; Аннетта знала: некоторые мужчины обожают такое, они любят женщин, причиняющих им страдания и требующих невозможного, наверняка “она” была из таких мерзавок. К тому же ни в коем случае нельзя было не только ругать соперницу, но даже говорить о ней сколько-нибудь непочтительно; чуть что – Арман смотрел на Аннетту таким ледяным взором, как будто она оскорбила его мать, и это совсем добивало ее.