– Монархи, правительства, генералы, полиция каждый день терзают человечество, – говорил он, бывало, комкая газету. – Человечество – беззащитная жертва их алчности, при этом пресса заглушает его крики, а церковь призывает к смирению.
Аннетта пожимала плечами:
– Почем ты знаешь, может, человечеству это нравится?
Но, поймав его разъяренный взгляд, тут же спохватывалась:
– Прости меня, милый, я сама не знаю, что говорю. Мне еще столькому надо научиться.
“Как странно, – думала она, склоняясь над ним, касаясь пальцами его лица, заглядывая в чуткие, пылкие, полные боли глаза, – как странно! Его так же неудержимо тянет к этой мерзавке, как меня к нему, его эта чрезмерная любовь губит, как меня – моя, он превыше всего ценит свободу, но не может освободиться, я кляну его слепую страсть и не могу избавиться от своей”.
Стоило Аннетте его увидеть – и все благие решения таяли, стоило почувствовать его в себе – и ее охватывало невыразимое счастье, и все самые умные и веские доводы в пользу того, что надо все прекращать, казались чем-то пустым, надуманным; да и сам Арман, обнимая ее, обретал наконец живое, подлинное счастье прямо здесь и сейчас – полноценное счастье, которое можно прижать к себе; ему выпадало то редкое мгновение, когда абсолют вдруг становится материальным, и в этот миг он бывал таким неистовым, нежным и страстным, что она забывала о том, что точно знала: это всего лишь короткая передышка, глоток земной радости, который позволял себе заоблачный странник. И они ненадолго сливались друг с другом в простом, незатейливом счастье.
– Люблю тебя.
– Тсс, молчи, Арман, а то она услышит…
– Кто?
– Другая.
– Не понимаю.
– Да знаешь ты, Арман. Та, другая. Твоя идея. По имени Человечество.
Он смеялся, перебирая ее волосы:
– Нельзя же так. Можно подумать, она твоя соперница.
– Да. И у нее везде полно шпионов. Они донесут на тебя. Там-то, в такой-то день объект имел свидание с любимой женщиной. Взят с поличным. Свобода, Равенство и Братство тому свидетели и могут подтвердить.
– И что же дальше?
– Я не знаю, что дальше. Тебя будут судить.
– Я буду отрицать вину.
– Вот видишь, ты меня не любишь.
– Скажу человечеству, что люблю женщину, которая разделяет наши идеалы, соратницу в нашей борьбе, верную, ловкую, отважную. Нет, серьезно, я правда скоро попрошу тебя помочь нам. Час близится. Все говорит об этом. Репрессии усиливаются. Их гнет ложится на рабочих, которые, как следствие, переходят на нашу сторону.
Аннетта грустно смотрела на него и вздыхала.
“Господи, – думала она, – и угораздило же меня влюбиться в идеалиста! Нет чтобы в нормального обормота, как все люди. Мы были бы так счастливы!” Но она знала, что это не так. Наоборот, именно эта пламенная одержимость влекла ее к Арману и рождала в ней инстинктивное, чисто женское, мучительное желание обратить на себя, захватить его любовь, отнять такого небывало пылкого и верного любовника у соперницы, будь она даже многоликой, как все человечество.
– Да почему же ты плачешь, Аннетта?
– Оставь меня…
В ту пору террор, особенно во Франции, разбушевался вовсю. Банкиров, политиков, когда продажных, а когда и честных, убивали на улицах и даже прямо в парламенте, бомбы взрывались в разных публичных местах вроде кафе, где собирались “паразиты”; в связи с этим Глендейл счел за лучшее забрать у Аннетты остаток ее драгоценностей. Арман был в постоянных разъездах и никогда не ночевал дважды в одном и том же месте, его всегда охраняли студенты, двое из них погибли, защищая его; Аннетта никогда не знала, когда и где они встретятся в следующий раз. Он мог внезапно вызвать ее запиской в Стрезу, где ждал ее на озере в рыбацкой лодке, одетый как
– Меня зовут Габриеле Д'Аннунцио, я поэт, – произнес он. – Я бы хотел обратиться к вам с просьбой и заранее прошу прощения, если она покажется вам неуместной. Не согласитесь ли вы, месье, и вы, мадемуазель, почтить своим присутствием мой дом?
Арман смерил его холодным взглядом:
– Боюсь, не понимаю, что вы хотите сказать.
– Я хочу предоставить мой дом, где живу я один, в ваше распоряжение, чтобы любовь и красота благословили обитель поэта и вдохновили его на новые творения.
Сам Д'Аннунцио рассказывает эту историю иначе. По его версии, он предложил свой дом доведенным до крайности влюбленным, которых встретил в Генуе на Кампо-Санто, когда они собирались вместе умереть. Когда позднее леди Л. прочла этот рассказ в одном из писем поэта, она немало удивилась, узнав, что была юной цветочницей с корзиной пармских фиалок в руках и разбрасывала их “по холодной земле, которая должна была служить ложем для их последних объятий”, и отличалась “несравненной красотой дикого животного”. Но она понимала, что такое поэтическая вольность, а сравнение с “диким животным” ей пришлось по душе.
Два случившихся вскоре события все-таки заставили Аннетту принять неизбежное и самое мучительное в ее жизни решение, одним из счастливейших последствий которого стало то, что британская корона получила несколько непоколебимых столпов.
Однажды ее срочно вызвал секретарь лорда Глендейла, она пришла, и ее немедленно отвели к нему. Дики лежал в постели с посеревшим лицом; скулы его, казалось, выдавались еще сильнее, а глаза еще больше щурились; к признакам старости добавились признаки болезни. Он держал в руке и любовно разглядывал миниатюру; ей, в отличие от ее обладателя, было не суждено умереть – она принадлежала кисти Гольбейна. У изголовья больного стояли двое: известный кардиолог Мандзини и синьор Феличчи, миланский антиквар. Когда оба иностранца ушли, Глендейл печально улыбнулся лучшему из всех столь любимых им произведений искусства – но этот шедевр был живым, обладал свободной волей и независимым умом, что сильно осложняло жизнь ценителя.
– Мандзини дает мне год. Думаю, он меня недооценивает, я могу прожить и два, но могу не протянуть и полугода. Мои племянники, должно быть, уже облизываются в предвкушении, и очень скоро молоток аукциониста исполнит четыре роковых бетховенских удара[30]. Вы выйдете за меня замуж?
– Но я не могу, не могу! – воскликнула Аннетта. – Как же вы не поймете…
– Аннетта, свобода – это самое драгоценное, что есть на свете, как неустанно твердят нам все философы и настоящие революционеры. Вы не должны до конца своих дней оставаться рабыней своей страсти. Будь вы достойной ученицей Армана, вы бы уже давно применили его науку. Он обитает в джунглях, и кончится тем, что его идейная страсть, тот самый тигр, о котором пишет Блейк, неминуемо сожрет его, а вместе с ним и вас. Восстаньте против вашего тирана, раз он сам не способен восстать против своего. Сбросьте иго. Освободитесь. Даже если для этого придется бросить бомбу в вашего безжалостного хозяина. Подумайте, дитя мое, и дайте мне ответ, только не медлите.
Аннетта тихо заплакала, она запуталась и не знала, какому святому или какому бесу довериться. Она понимала: это ее последний шанс, и времени на раздумья очень мало. Если Дики не станет, ничто не спасет ее от полного краха, но она ничего не могла с собой поделать и упрямо качала головой.
Помогло ей само провидение: несколько дней спустя она узнала, что беременна от Армана. Леди Л. не раз задумывалась, как сложилась бы ее жизнь, если бы не этот указующий перст: Больдини и Сарджент не написали бы ее портреты, род Глендейлов не получил бы наследника, англиканская церковь, Британская империя и партия консерваторов лишились бы нескольких надежных опор, а Англия – одной из самых блестящих великосветских дам.
– Подумать только, от каких капризов судьбы все зависит, – сказала леди Л., глядя на сэра Перси рассеянным взором.
На лице поэта-лауреата был написан ужас, нет, он не мог поверить; застыв как вкопанный посреди дорожки, он яростно сжимал трость – на миг леди Л. показалось, что он начнет хлестать ею по воздуху, чтобы отогнать насмешливых бесов, которые, мнилось ему, осаждали его со всех сторон.