С того момента, когда не осталось сомнений в ее положении, она принялась действовать с железной решимостью, заставив молчать свое сердце и стараясь заглушить даже мысли; причем, что характерно для этого ее нового состояния, Глендейлу, несмотря на полное к нему доверие, она ни слова не сказала о своей беременности. Ни о каком, даже малейшем риске не могло быть и речи, Аннетта с самого начала стала ожесточенно, яростно бороться за будущее своего ребенка, инстинктивно подчиняясь неумолимому древнейшему закону природы.
Последнее их свидание происходило на Борромейских островах озера Лаго-Маджоре. Острова тогда еще были собственностью семейства Боррилья, Аннетта там гостила, а Арман приплыл в лодке, несмотря на бурные волны. Стоя на ступенях ведущей к частной пристани мраморной лестницы в белом платье, с омбрелькой в руке, она поджидала его с раннего утра. Он пошел вслед за ней по дорожке меж розовых кустов; это были последние сентябрьские розы, источавшие тот слабый, но сладкий аромат, какой обретают увядающие цветы, подобно тому как люди обретают под конец жизни мудрость.
Аннетта сказала Арману, что Глендейл собирается в октябре запереть свою виллу в Комо и перевезти все сокровища в Англию; революционеры, как всегда, сидели без денег, и это был последний шанс раздобыть их. Она якобы обещала ему провести на вилле ближайший конец недели; там будут и другие гости, но она позаботится подсыпать всем им снотворного в вино, а справиться со слугами будет нетрудно. Но разумеется, сначала надо удостовериться, что планы Глендейла не изменились. Леди Л. до сих пор помнила, какую страшную, почти физическую боль ощущала, когда говорила все это. Помнила жужжанье ос вокруг роз, помнила свое глубокое, безысходное отчаяние, смешанное с бешеной обидой, бурю терзавших ее чувств, в которой преобладали то холодная, злая, когтистая ирония, то нежность и жалость, то желание защитить, спасти или убить Армана, чтобы больше не страдать, а то вдруг – больно ранить, наказать его. Арман же, как назло, был в тот раз особенно нежен, весел и ласков, полон благодарности и надежды, он был так прекрасен, и Аннетта с таким восторгом разглядывала его лицо, в котором, кажется, угадывались черты ребенка, которого она носила под сердцем, что, не в силах больше терпеть эту смуту, бросилась в его объятия и разрыдалась у него на плече. Еще немного – и она бы все ему простила и во всем призналась, но, к счастью, когда глаза ее уже наполнились слезами раскаяния и она готова была заговорить, Арман, которым снова овладел его бес, пустился вдохновенно воспевать прекрасный новый мир, который наступит, когда человечество сбросит цепи; он исполнил такой гимн любви и верности в честь ее соперницы, так подробно и убежденно расписывал, какая борьба, какие испытания им еще предстоят, что она испустила протяжный вздох, который унес последние сомнения и угрызения.
– Впрочем, недавно было сделано научное открытие, крайне важное для перманентной революции: легкий способ изготовлять взрывчатку, в сто раз более мощную, чем все известные до сих пор, – закончил свою речь Арман.
– Какая прекрасная новость, – сказала Аннетта. – Это просто чудесно.
– Да, это же грандиозно! Чтобы достигнуть цели, достаточно будет горстки решительных людей. Это активное меньшинство легко оттеснит зажравшуюся гнилую буржуазию и возьмет власть в свои руки. Мы победим!
Она полуприкрыла веки и бросила на него взгляд, полный нежности и злости. На подмогу ей пришел зазвучавший в мозгу вкрадчивый, убедительный голос старого искусителя: “Восстаньте против своего тирана, будьте достойной ученицей Армана…” Она отвернулась, улыбнулась, раскрыла омбрельку и прикоснулась кончиками затянутых в перчатку пальцев к красному цветку.
– Все товарищи верят: это изобретение открывает новые перспективы…
– Не сомневаюсь, друг мой, – сказала она.
В ней не осталось ничего, кроме иронии. Именно в этот миг, когда на ресницах ее еще дрожали слезы и она легким движением подставляла розу кружащей над ней осе, – в этот миг родилась новая личность: язвительная, безупречная и подчас бессердечная леди Л.
Она опять повернулась к Арману и долго-долго разглядывала его, чтобы запомнить эти мужественные, невыразимо прекрасные черты, которые отныне она сможет видеть только в воспоминаниях. “Не следовало Создателю наделять такой красотой своих врагов”, – подумала она с легким вздохом. Арман стоял, опершись рукой на ветку апельсинового дерева, и в неподвижности кошачья грация его гибкого, готового в любой миг встрепенуться тела была, пожалуй, еще ощутимее, чем в движении. Аннетте почудилось, что этот горящий темным пламенем взгляд устремлен на нее уже из-за решетки.
–
– Что-что?
– Это стихи Уильяма Блейка. Я беру уроки английского.
Как это несправедливо! Как жестоко с его стороны так поступать с ней, заставлять ее прибегать к таким ужасным средствам, она никогда, никогда ему этого не простит. Она достала из рукава кружевной платочек и поднесла его к глазам.
– Ну-ну, Аннетта! – сказал Арман, привлекая ее к себе. – Все не так страшно.
“Каким же образом, – думала Аннетта, внимательно глядя на него, – удавалось ему столько лет водить за нос полицию всей Европы и его ни разу не поймали? Впрочем, в полиции служат не женщины, а мужчины, наверно, в этом-то все и дело”. Они условились, что Арман с двумя подручными прибудут в Комо в пятницу вечером, то есть через день. Переночуют на вилле графа Грановского, которая уже несколько месяцев стоит запертой и заброшенной, с тех пор как хозяин проигрался в Монте-Карло и застрелился, – история тогда наделала много шума; а в субботу вечером Аннетта перебросит через ворота виллы красную розу – знак того, что все идет хорошо, никаких неожиданностей. В десять часов все трое проникнут в дом лорда Глендейла на берегу озера, свяжут четверых слуг и выгребут все сокровища, а потом вернутся на виллу Грановского, переоденутся в форму австрийских и французских кавалерийских офицеров – в Комо в те дни проходили ежегодные конные состязания – и уедут в Геную полуночным поездом. Оттуда они немедля отправятся в Константинополь, где был тогда лучший в мире рынок сбыта краденых драгоценностей. Слово “Константинополь” рождало в воображении Аннетты такие романтические образы, что у нее снова возникло искушение передумать и честно помочь Арману ограбить Глендейла: она так и видела, как они с Арманом сидят обнявшись в позолоченном каике на Босфоре. И снова ее спасло провидение: в эту минуту крохотная ножка толкнула ее изнутри, и она опомнилась. Не то чтобы Аннетта была по-настоящему верующей, но иной раз не могла не почувствовать, что некая дружественная сила опекает и защищает ее. Вообще говоря, Бог представлялся ей этаким всемогущим Дики, чье таинственное благоволение осеняет весь мир и сказывается в красоте цветов и сладости плодов.
С тех пор леди Л. много раз побывала в Стамбуле, как называется теперь Константинополь, и этот город, в котором есть что-то жутковато-порочное, придающее ему особую прелесть, всегда ей нравился, но без Армана – это, конечно, совсем не то, без него он мертв, как заброшенная декорация. Что поделать, нельзя же иметь в жизни всё.
Итак, в условленный день и час Аннетта перебросила через ворота виллы красную розу, а Арман ее подобрал. Цветок был искусственный, кружевной, Аннетта оторвала его с одной своей шляпки. Живые розы быстро вянут, а ей хотелось, чтобы Арман сохранил в тюрьме что-то, напоминающее о ней.
Три грабителя беспрепятственно проникли на виллу. Двое русских студентов-нигилистов, Заславский и Любимов, остались сторожить у ворот. Аннетта заранее открыла входную дверь, Глендейл обильно накачал снотворным гостей, среди которых были британский консул в Милане, капитан немецкой команды на скачках генерал фон Людекиндт, и еще двое высокопоставленных особ, чьи имена леди Л. давно позабыла. Все они спали, уронив голову на уставленный канделябрами пиршественный стол – ни дать ни взять сцена из “Каменного гостя”, – компанию им составляли жареный фазан на блюде, два лакея и дворецкий; для верности Дики подсыпал снотворного и прислуге, и даже пуделю Мюрату. Сам же, чтобы не подвергать риску больное сердце, только притворился спящим. Развалившись в кресле в весьма живописной и вполне убедительной позе, он краем глаза любовался сценой: живая картина удалась на славу. Что же касается Аннетты, она сама себе вкатила изрядную дозу, иначе точно не сомкнула бы глаз до утра.
Справившись с непыльной работой меньше чем за час, Арман с Лекёром и жокеем вернулись на виллу Грановского. Но едва зашли в ворота парка, как на них со всех сторон накинулись два десятка полицейских. Армана и жокея скрутили сразу, а Лекёр, изрыгая ругательства, ухитрился выхватить свой верный бандитский нож и пырнуть в грудь одного полицейского. Заславскому и Любимову, которые отправились прямо на вокзал и сели в поезд, удалось бежать; позднее в России они участвовали в разных терактах; Любимов умер в Сибири, Заславский выжил, присоединился к социал-демократам, играл значительную роль в окружении Керенского и последовал за ним в эмиграцию. Тройку анархистов доставили в Милан, и несколько дней подряд новость об аресте Армана Дени не сходила со страниц газет, однако в конце концов ни в чем, кроме вооруженного ограбления, обвинить их не смогли: во-первых, никто из разоблаченной сети подпольщиков не дал против них показаний, а во-вторых, присяжные испугались мести; в результате приговорили их всего лишь к пятнадцати годам принудительных работ – приговор, который был воспринят как чуть ли не оправдание и вызвал возмущение благонамеренных людей во Франции и Италии, а тут еще череда кровавых деяний Равашоля напомнила сторонникам порядка, что время убийств отнюдь не прошло.