Скандальная история, которой леди Л. пытала поэта-лауреата, приводила его в такое негодование, что он изо всех сил старался не слушать ее, а думать о приятных, утешительных вещах, какими была полна его жизнь, воскрешал в памяти спасительные образы привычного, надежного и непоколебимого мира: вход в клуб “Будлс” на Сент-Джеймс-стрит, последний матч в крикет с Австралией, газета “Таймс” с уютным, чинным мирком объявлений, которым это самое серьезное в мире издание неизменно посвящает всю первую полосу прежде передовиц и новостей мировой политики, указывая тем самым большой Истории – со всеми войнами и бедствиями, вопросами жизни и смерти, свободы и рабства – ее место. Повадка подлинно аристократическая и, если вдуматься, с примесью нигилизма или терроризма, в духе традиционного английского юмора, не позволяющего жизни приближаться к вам слишком близко и докучать своими проблемами, а также в духе леди Л. первого периода, умевшей с холодной царственной улыбкой отстранять все неважное и пропускать вперед первостепенное. Но как сэр Перси ни старался убедить себя, что история эта – сплошная выдумка, он не мог не почувствовать в ней признаки ужасной истины. Когда-то он был немного знаком с лордом Глендейлом, этим диковинным человеком, способным на самые несуразные выходки и вечно доставлявшим неприятности двору. Однажды, например, он обнаглел до того, что подарил принцу Уэльскому золотой инструмент для обрезки сигар в форме гильотины. Хуже всего было то, как небрежно и жестоко леди Л. все продолжала свой рассказ, не считаясь с тем, что причиняет ему боль и, главное, оскорбляет глубокие чувства, которые он всегда к ней питал и о которых она не могла не знать, хоть он почтительно скрывал их. Он уже сорок лет любил ее с редкостным постоянством, порой ему даже казалось, что он никогда не умрет – ведь вместе с ним умерла бы его любовь, а она бесконечна, бессмертна. И вот теперь леди Л. совершенно сознательно ранит его, разрушает прекрасный образ, живущий в его сердце, и даже с явным удовольствием марает собственную репутацию и свое положение в обществе, изображая себя в таком отвратительном виде! До павильона, поднимавшего к небу свой остроконечный купол, оставалось несколько шагов, и Перси с нарастающей тревогой думал, что же ожидает его за скрывавшими вход шпалерами шиповника и плюща. Ему было как-то не по себе – слишком уж все тут походило на место тайных свиданий. Повсюду среди розовых кустов и лилий расставлены статуи шаловливых голозадых купидончиков с луками и стрелами; воздух так густо пропитан сладким соблазном и душным цветочным ароматом, что даже бабочки, казалось, порхают с какой-то томной негой. Поэт-лауреат крепко сжал набалдашник трости, он чувствовал себя рыцарем Галахадом с копьем, который заплутал в околдованном лесу.

– Мы сыграли роскошную свадьбу, – снова заговорила леди Л., – и поселились в Англии, там и родился мой сын. Дики прожил дольше, чем предсказывали врачи, и, возможно, в том была моя заслуга. Королевская семья поначалу, разумеется, хмурила брови, но генеалогическое древо, которое Дики поручил соорудить одному из тогдашних светил, выглядело очень убедительно, так же как семейные документы и портреты предков, – вы же помните, сколько шума наделала находка портрета моего прапрадеда Гонзаго де Камоэнса кисти Эль Греко, подлинность которого признана всеми экспертами; это было крупнейшее событие рубежа веков в мире искусства; все были потрясены моим явным сходством с предком, и я сама почувствовала свою причастность к славным страницам прошлого. В результате меня приняли при дворе гораздо доброжелательнее, чем я ожидала. Дики обожал скандалы, и такой мирный исход его несколько расстроил, но он смирился из любви ко мне. Принц Уэльский дал знать, что находит меня очаровательной; правда, в Букингемский дворец меня до самой смерти королевы Виктории не приглашали, но не из-за моего происхождения, а из-за ее личной войны с Дики. Я отнеслась к своим обязанностям очень серьезно. Сорила деньгами. Окружала себя редкой даже по тем временам роскошью; это было совсем не в моем характере, но так я боролась с моей соперницей, бросала ей вызов, старалась забыть о единственном настоящем богатстве, которым когда-то обладала. Я помогала тысячам обездоленным семьям, но прежде удостоверялась, что у каждого из моих бедняков есть свое, известное мне лицо, и не желала делать ничего для той, другой, безликой и безымянной, холодной, абстрактной идеи человечества, которая преследовала людей доброй воли и пожирала их, но никак не могла утолить свою страсть к абсолюту. Бывают, говорят, ненасытные женщины, которые уничтожают своей любовью тех, к кому вожделеют; если это и правда так, то “идея” заслуженно относится к женскому полу. Не цинизм толкал меня к роскоши, а скорее нигилизм или дух отрицания. Я продолжала мысленно спорить со своим визионером. Это было не кредо, а постоянный мятеж, этакий духовный экстремизм, который после Первой мировой войны нашел свое художественное выражение в сюрреализме, поэтике безысходности. В Глендейл-хаусе у меня было сто сорок слуг, половина из них сопровождала нас, когда мы уезжали на зиму в Лондон; вся моя жизнь состояла из череды балов, приемов, театральных премьер. Я отдавалась светскому вихрю не столько ради веселья, сколько… как сказать?.. из желания еще больше разозлить Армана. Дики немножко ворчал, но ему доставляло огромное удовольствие видеть, что меня всюду принимают и мой престиж в обществе все растет; глядя на это, он думал о том, с чего я начинала, о притоне на улице Жир, и расцветал довольной улыбкой. Вот уж кто был прирожденным анархистом! Думаю, я дала ему счастье. Меня часто томила тоска по моему черному тигру, тогда я брала на руки сына, и мне достаточно было послушать его смех, чтобы прогнать все сомнения и угрызения, я знала, что поступила правильно. Очень скоро я стала чуть ли не самой блистательной, достопочтенной светской дамой; лучшие умы Европы считали за честь побывать в моем салоне, за моим столом обсуждались государственные дела, к моему мнению почтительно прислушивались. Никто не догадывался, что на самом деле мне были глубоко безразличны все коллекции бесценных предметов, которыми я себя окружала, и что я предпочитала этим шедеврам дешевые безделушки и набивала ими построенный по моему распоряжению в глубине парка восточный павильон, образец отменно дурного вкуса. Но я продолжала дуэль с соперницей и ее воздыхателем и, к моей несказанной радости, добилась того, чтобы все порядочные анархистские газеты приводили мое собрание картин и драгоценностей, мои виллы и парки в пример вырождения и загнивания аристократии. Художника, писавшего мой портрет, тотчас заваливали заказами, музыканту, приглашенному дать концерт в моем салоне, считай, повсюду был обеспечен успех. Писатели посвящали мне свои произведения. Стоило мне в чем-то проявить эксцентричный вкус или даже безвкусицу, как эта причуда становилась новой модой. Словом, я старалась, как могла.

Когда Дики умер через шесть лет после нашей женитьбы, я взяла на себя заботу обо всем, что он любил, и мало-помалу мир разного рода бессловесных вещей стал мне дружественным и родным. Потом я вышла замуж за лорда Л. – к тому времени настоящих рыцарей стало не отыскать днем с огнем – и оказала ему немалую помощь в политической карьере; партия консерваторов, это собрание узколобых филистеров, видела во мне свою самую верную соратницу и во всем меня слушалась. О, я была в восторге от их убогих идей, скудного воображения и тупой, непомерной осторожности, я чувствовала, как они бесят мою соперницу, великую идею человечества, и естественным образом заключила союз с врагами моей врагини. Я очень многому научилась. Пристрастилась к книгам и читала ночами напролет. Меня весьма привлекали либеральные идеи с их умеренностью и здравомыслием, но я держала себя в руках и не давала волю своим симпатиям. Сын мой рос прелестным ребенком с черными блестящими глазками, и ему было невдомек, почему это мама часто подолгу вглядывается в него и вдруг принимается плакать. Я старалась, как могла, заговорить боль и быть счастливой, испробовала всё: концерты, выставки, балеты, путешествия, книги, друзей, цветы, домашних животных. Но холод разлуки по-прежнему окутывал мои плечи. Лет восемь я неустанно вела эту вздорную, отчаянную битву со своей соперницей. И вот однажды ночью…

Глава XI

Глава XI

Окно было открыто. Парк тонул в темноте, ночь поскупилась даже на звезды, припрятала их для себя. Леди Л. сидела в кресле с закрытыми глазами и слушала доносившиеся издалека, словно из прошлого, звуки сонаты Скарлатти. Оставив гостей, она покинула концертный зал, чтобы выпить рюмку хереса и выкурить сигарету. А главное, чтобы побыть одной, отдохнуть от обязательных улыбок и учтивых речей. Играл квартет Силадьи, который она же и пригласила, но с некоторых пор музыка стала для нее какой-то другой, словно превратилась в голос раскаяния, сама ее красота как будто упрекала Аннетту, а в наступавшей потом тишине этот упрек звучал еще громче. Леди Л. откинула голову на мягкую подушку. Сигарета догорала у нее в руке.