– Это мой дорогой покойный Тротто, – сказала леди Л., указывая на портрет. – Здесь он командует бригадой легкой кавалерии в Крымской кампании. То, как вы знаете, была славнейшая страница нашей истории.

Сэр Перси осуждающе посмотрел на нее.

Леди Л. сидела в просторном, позолоченном, с пурпурной обивкой барочном кресле перуанской работы, спинку его венчала львиная голова, подлокотники заканчивались когтистыми лапами. Голос ее был взволнованным, как каждый раз, когда она поминала своих усопших друзей. Поэт-лауреат озирался с суровым, настороженным видом. Он не мог отделаться от чувства неведомой опасности. Что-то зловещее, тягостное витало в воздухе. Возможно, причиной тому отчасти была духота и скопившаяся на всем пыль, каждый кусочек ткани или дерева заявлял о себе своим особым запахом ветхости и затхлости и будто бы чего-то требовал. А скудный свет, пробивавшийся сквозь закрытые жалюзи, еще подчеркивал странность этого домика и всей его обстановки. Казалось бы, смешно и думать о какой-то затаившейся здесь опасности, но мысль эта не отпускала сэра Перси. Ему вдруг пришло на ум, что анархисты, бывшие приятели леди Л., могли использовать павильон как склад своих бомб. А что, идеальное место, они могли храниться где угодно: в занзибарском шкафу, инкрустированном перламутром и слоновой костью, или в приземистом, черном, обитом медью сундуке, в котором когда-то держали золото мадрасские банкиры и который еще Глендейл привез откуда-то с Востока.

– Так, – сказал он хмуро, стараясь скрыть нарастающую тревогу. – И что же вы тогда сделали?

Теперь он верил каждому слову в этой истории: тут, в павильоне, она приобретала явственные очертания истины. Он снова покосился на кровать: совершенно непотребная, дикая для Англии вещь.

– Тунисская кровать, – пояснила леди Л. – Я сама купила ее на рынке в Кайруане. Она из гарема бея и…

– И что вы сделали тогда? – поспешно перебил ее сэр Перси, чтобы не слышать рискующие оказаться сногсшибательными подробности.

– Две недели на устройство хорошего костюмированного бала – это мало. Дел было невпроворот. А тут еще принц Уэльский изволил сообщить, что намерен оказать нам честь – по пути из Бата остановиться у нас на уикенд, а значит, придется принимать его свиту, человек двадцать, и, разумеется, мисс Джонс – считай, два дня уйдут на всякий вздор и суету. В моем распоряжении, конечно, имелось сто сорок слуг, не считая мужа, но все же следовало лично убедиться, что Эдди[33] хорошо устроен, этикет до тонкости соблюден, и в придачу все должно выглядеть легко и непринужденно – таковы правила игры. Скука смертная. Но я жила судорожным ожиданием, я знала, что скоро увижу Армана, и остальное, я уже говорила, не имело значения. Как он перенес жестокую разлуку, сильно ли я для него изменилась, по-прежнему ли он так страстно любит все человечество, что мне почти не остается места в его сердце, или же после полученного урока малость к моей сопернице охладел? Шансов мало, но все-таки… ведь даже величайшие поэты в конце концов спускаются с небес на землю, и бывали минуты, когда я, кажется, не сомневалась: он обнимет меня и попросит прощения за все то зло, которое мне причинил. Я сломала голову, составляя список приглашенных, старалась припомнить всех, кого обязана позвать по правилам вежливости, не дай бог кого-то забыть и обидеть, и, признаться, не без удовольствия представляла себе, как кое-кто из моих кичливых приятельниц лишится своих побрякушек. Собственно, у меня и выбора-то не было: сделай я хоть самую робкую попытку воспротивиться, и Арман запросто разоблачит меня, расскажет всем о моем прошлом, а тогда неминуем громкий скандал. Оно и к лучшему: это избавляло от угрызений совести и моральных терзаний. Никуда не деться, надо выпить чашу до дна, и, честно говоря, я предвкушала ее сладость. Вот только встреча с Саппером немножко смущала, я чувствовала себя больше виновной перед ним, чем перед Арманом: Армана я любила, а маленький жокей отсидел восемь лет за решеткой ни за что ни про что. Я была бесконечно предупредительна с принцем Уэльским, он, должно быть, остался доволен. Мой муж тогда лелеял надежду добиться назначения послом в Париж, и помощь Эдди, который недавно помирился со своей матушкой, оказалась бы бесценной. Вот я и старалась, как могла. Я и сама не отказалась бы от роли жены английского посла в Париже – занятно было бы взглянуть на Париж под другим углом зрения. Вообще Париж – такой город, где легче чем где бы то ни было сочетать дела сердечные и государственные, и если бы Арман согласился пожить хоть какое-то время, отложив в сторону свои идеи, ничто не помешало бы нам провести там несколько счастливых лет. Я поселила бы его в укромном особнячке, обеспечила всем, что нужно для безбедной жизни, а пожелай он тайно продолжать свою политическую деятельность, я бы могла помочь ему и в этом при условии, что он будет соблюдать меру и осторожность. У меня оставалась робкая надежда, что тесное общение со всяческими подонками в тюрьме излечило его от идеализма, что они хоть как-то обкатали его, привили ему толику здорового реализма, – словом будущее виделось мне в розовом свете. Настолько, что я уже представляла себе, как Арман с моей помощью станет депутатом парламента. Мне ведь было всего двадцать пять лет, и я еще была полна иллюзий. Сгорая от нетерпения, я металась по дому с блуждающим взглядом и мечтательной улыбкой, чем изрядно удивляла мужа. Меня так распирало от счастья, что я ни с того ни с сего бросалась ему на шею или нежно пожимала руку. Пожалуй, никогда он не был так обласкан. А то вдруг бежала в комнату сына, хватала его, покрывала поцелуями, зарывалась лицом в его кудри и вся сияла; я жалела, что он еще мал, мне так хотелось все ему рассказать, и я не сомневалась: он поймет и простит. И всюду меня словно бы сопровождал взгляд Дики, полный иронии и безусловного одобрения.

Вскоре опять явился Громов, на этот раз в приличном виде, днем, и, расхрабрившись, зашел с парадного входа. Мы обсудили все детали. Было решено, что беглецы с наступлением темноты проникнут в павильон, переоденутся там, а затем смешаются с толпой гостей. Веселое было занятие подбирать им костюмы. Для Саппера я, недолго думая, приготовила жокейский наряд: черно-оранжевые, в цветах моего мужа, камзол и картуз. Для Громова – облачение францисканского монаха, как мне показалось, идеально подходившее к его внешности. А для Армана, не без особого умысла, – белый парик и наряд вельможи при дворе Людовика XV; таким образом я восстанавливала справедливость, поскольку благородству души подобают не меньшие почести, чем благородству крови. Бывший баритон Ковент-Гардена почтительно слушал меня стоя, держа в руках свой котелок, и опасливо, ошарашенно поглядывал на принца Уэльского, который прогуливался перед домом с моим мужем. Переминающийся на своих плоскостопых ножищах, он был похож на пингвина, и я подумала, что, если чуточку обтесать его, из него получился бы отличный дворецкий, которого мне как раз не хватало. Но все же отказалась от этой мысли – он слишком много пил.

Глава XIII

Глава XIII

Гости прибывали поездом на вокзал Вигмор, где их с утра поджидали кареты. Прохладительные напитки подавали на лужайке под роскошным навесом в венецианском вкусе, разукрашенным, как положено, пухлыми розовозадыми амурчиками и юными богами, летящими в колесницах по небесной лазури, все такое прелестное, фривольное и веселое; казалось, легкомысленно-розовый цвет бросает вызов черному, а нежно-голубой – кроваво-красному. Ничего общего с великим искусством, служащим в соборах культу страдания и превращающим музеи в места мучительной агонии.

Около семи все отправились наряжаться в карнавальные костюмы, и тотчас дом наводнили слуги, нагруженные париками, тюрбанами, плащами и шпагами, зазвучали раздраженные голоса: кому-то понадобились щипцы для завивки, у кого-то потерялись запонки. Большинство гостей привезли свою челядь, а некоторые на всякий случай еще и собственного парикмахера или костюмера.

Леди Л. нарядилась герцогиней Альбой, чей портрет висел на почетном месте на главной лестнице; прежде чем спуститься в бальный зал, она на миг остановилась перед легендарной герцогиней и мысленно обратилась с пылкой мольбой к той, что умела любить такой самозабвенной и порой такой жестокой любовью. Когда лорд Л. после долгих колебаний остановился на костюме венецианского дожа, она невольно улыбнулась – подходящий наряд, если вспомнить, что все дожи Венеции сочетались браком со стихией моря, бездонного и полного тайн.

К десяти часам шампанское уже изрядно взвинтило смех и голоса гостей, арлекины, волхвы и восточные принцы любезничали с неизбежными Шехерезадами, пастушками и Британиями перед тремя буфетами по двадцать метров в длину каждый, за функционированием которых надзирал сам мэтр Фортнем, а цыганский оркестр, с большим трудом отбитый у “Кафе-Рояль”, играл степные мелодии, от которых разыгрывается аппетит и которые хорошо идут под закуски. Леди Л. в радостном возбуждении сновала среди гостей, она почти не слышала, что ей говорят, и только скользила глазами по костюмам, маскам, фальшивым носам: он уже должен быть здесь, и она искала его в толпе конкистадоров, Дон-Жуанов, великих инквизиторов, разбавленных горсткой фараонов с золотой бородкой. Конечно, у нее еще не до конца прошла обида на него за то, что он так жестоко поступил с ней, заставил почти восемь лет изнывать от тоски; наверное, он тоже на нее сердит и отчитает ее, как он умеет, но все это, она не сомневалась, забудется после первого же поцелуя. Она обошла зеленую гостиную с попугаями, где сотни красно-зеленых и сине-желтых птиц порхали под потолком, а черномордые обезьянки скакали в домашних джунглях и были явно не прочь прыгнуть на люстры или на головы кавалеров и обнаженные плечи дам, и вошла в большой бальный зал, где уже закипел на черном мраморном полу веселый вихрь первого вальса; держа веер в руке, она стала озираться по сторонам, кружась, как куколка под стеклянным колпаком музыкальной шкатулки, и вдруг заметила его – он стоял у раскрытой стеклянной двери, ведущей на большую террасу, между францисканским монахом с перепуганным младенческим личиком и скособоченным жокеем. Шумная цепочка персонажей комедии дель арте, будто сошедших с полотна Тьеполо, приплясывая и разбрасывая конфетти, пронеслась между ним и леди Л., но потом она снова встретилась взглядом с маркизом в шелковом камзоле и пудреном парике. Костюм сидел на нем как влитой – она словно увидела все его тело. Маркиз любезно поклонился, а она протянула руку и подошла к нему с чарующей улыбкой.